Алина выключила зажигание и несколько секунд сидела неподвижно, глядя на облупившиеся ворота санатория «Сосновый бор». Надпись на вывеске выцвела так, что букву «о» можно было разглядеть только по контуру. Она приехала сюда, потому что мать умоляла помочь с ремонтом в старом родительском доме, но теперь, глядя на эти ворота, чувствовала, как внутри закипает глухая злость.
— Ну и зачем я согласилась? — прошептала она вслух, открывая дверь.
На крыльце санатория уже стояла Маргарита Степановна — высокая, сухая, в бежевом плаще, который она носила лет пятнадцать. Волосы собраны в тугой пучок, губы поджаты. Увидев дочь, она скрестила руки на груди и замерла в позе оскорблённого достоинства.
— Явилась, — вместо приветствия сказала мать. — А я уж думала, ты вовсе не приедешь. Деньги у тебя есть, а на мать времени нет.
— Мама, здравствуй, — ровно ответила Алина, подходя ближе. — Я приехала, как обещала. Что случилось?
— Что случилось? — Маргарита Степановна всплеснула руками. — Да всё случилось! Я тут одна с этим домом мучаюсь, а ты в своей Москве живёшь, не знаешь забот. Крыша течёт, полы гнилые, розетки искрят. А мне, между прочим, семьдесят второй год!
— Мама, я перевела тебе двести тысяч на ремонт. Ты сама сказала, что этого хватит на материалы.
— Двести тысяч! — мать закатила глаза. — Да на эти деньги только унитаз купить можно! Ты хоть цены видела? Цемент — по три тысячи мешок, плитка — по полторы за штуку. А мне ещё ванну менять, окна ставить...
— Мы договаривались на косметический ремонт, — напомнила Алина, чувствуя, как начинает закипать. — Ты говорила, что нужно только стены подкрасить да розетки поменять.
— А теперь видишь — не только! — мать ткнула пальцем в сторону дома. — Пойдём, покажу, во что ты меня превратила!
Она схватила дочь за руку и потащила внутрь. Алина едва успевала переставлять ноги. В прихожей пахло сыростью и старой тканью. На полу действительно лежали три расколотые плитки, но в остальном пол выглядел вполне прилично.
— Смотри! — Маргарита Степановна указала на трещину в углу. — Это отопление! Если лопнет — весь дом затопит! А этот подоконник? — она постучала по дереву, которое, судя по всему, было целым. — Гниль! Труха!
Алина молчала. Она знала этот спектакль. Мать всегда так делала — сначала просила немного, потом оказывалось, что нужно в десять раз больше. И каждый раз звучало одно и то же: «Ты же не бросишь мать?», «Ты же не хочешь, чтобы я жила в развалинах?», «У тебя есть деньги, а у меня нет».
— Сколько нужно? — устало спросила Алина.
— Миллион, — выпалила мать, не моргнув глазом. — Миллион, и я всё сделаю. Сама найду рабочих, сама всё проконтролирую. Ты только дай деньги.
— Мама, у меня нет миллиона. Я ипотеку плачу, ребёнка поднимаю. Юра только устроился на новую работу.
— Ах, у тебя нет! — голос матери стал тонким, почти визгливым. — А у твоей подруги Светы есть? Она вон на Кипр летала! А у соседки Любы есть? Она дочке шубу купила! Все могут, а ты — нет!
— Я не Света и не Люба, — Алина сжала кулаки. — Я дала тебе двести тысяч. Этого достаточно.
— Достаточно?! — Маргарита Степановна театрально прижала сухую ладонь к груди. — Ты хоть представляешь, во что превратилась моя жизнь из-за твоей жадности? Я тут одна! С больными ногами! А ты...
Она не договорила. В этот момент в прихожую вошёл Юра — муж Алины, высокий, с вечно взлохмаченными волосами. Он припарковал машину и задержался, разговаривая по телефону.
— Что здесь происходит? — спросил он, окинув взглядом обеих женщин.
— Ничего, — ответила Алина. — Мама хочет, чтобы я дала ей миллион на ремонт.
— Миллион? — Юра присвистнул. — Маргарита Степановна, вы в своём уме? Мы за эти деньги полдома купим!
— Ты вообще молчи! — мать повернулась к нему. — Ты в нашу семью пришёл, а уже указываешь! Не твоё дело!
— Мама, хватит! — Алина повысила голос. — Мы приехали помочь, а не слушать истерики. Если тебе нужен ремонт — я найду бригаду, сама всё проконтролирую. Но деньги я тебе на руки больше не дам.
Тишина повисла в воздухе, тяжёлая, как мокрое одеяло. Маргарита Степановна смотрела на дочь с таким выражением, будто та ударила её.
— Ты мне не доверяешь? — спросила она тихо.
— Я тебе доверяла. Пять раз. — Алина достала телефон. — Помнишь, ты просила на «лечение»? Я дала сто тысяч. А потом узнала, что ты купила новую шубу. Помнишь, ты просила на «операцию тёте Нине»? Я дала пятьдесят. А тётя Нина умерла два года назад.
— Это было другое...
— Нет, мама. Это было то же самое. Ты всегда находишь причину, чтобы вытянуть из меня деньги. А я всегда даю, потому что ты — моя мать. Но больше — нет.
Маргарита Степановна побледнела. Её руки задрожали.
— Убирайтесь, — сказала она глухо. — Оба. Чтобы духу вашего здесь не было.
— Мама...
— Вон!
Алина посмотрела на Юру. Тот молча кивнул. Они развернулись и вышли на крыльцо. За спиной хлопнула дверь.
— Ну и дела, — сказал Юра, садясь в машину. — Она всегда такая?
— Всегда, — ответила Алина, и в её голосе слышалась усталость. — Но сегодня я поставила точку.
Они выехали за ворота, и Алина почувствовала странное облегчение. Словно с плеч сняли тяжёлый груз, который она носила годами. Но в глубине души занозой сидело сомнение: а правильно ли она поступила? Ведь мать — это мать.
Этим же вечером, когда они уже сидели в гостинице, куда заехали переночевать перед обратной дорогой, зазвонил телефон Алины. Незнакомый номер.
— Слушаю.
— Алина Сергеевна? — голос был женским, немного хриплым. — Вас беспокоят из санатория «Сосновый бор». Ваша мама... она упала. Скорую вызвали, но она просила вас приехать.
Алина похолодела.
— Что случилось?
— Сердце, — коротко ответила женщина. — Приезжайте.
— Юра, — Алина схватила мужа за руку. — Мама в больнице. Надо ехать.
Через двадцать минут они уже мчались по тёмной трассе. Салон освещали только фары встречных машин. Алина молчала, вцепившись в подлокотник. Мысли путались. Она корила себя за то, что накричала на мать, за то, что уехала. «Вдруг это последний раз? — стучало в голове. — Вдруг я её больше не увижу?»
В приёмном покое районной больницы пахло хлоркой и чем-то сладковатым. Алина вбежала внутрь, чуть не сбив с ног медсестру.
— Маргарита Степановна! Где она?
— Вторая палата, — медсестра махнула рукой в конец коридора. — Но к ней сейчас нельзя, давление скачет.
— Я только посмотрю на неё, — взмолилась Алина.
Она вошла в палату. Мать лежала на койке, бледная, с капельницей в руке. Увидев дочь, она попыталась улыбнуться, но получилась только жалкая гримаса.
— Прости меня, дочка, — прошептала Маргарита Степановна. — Я наврала тебе. Я всегда врала. Денег на ремонт у меня хватало. Просто... я боялась, что ты перестанешь приезжать, если я не буду просить. Думала, что тебе нужна только причина, чтобы приехать.
Алина замерла.
— Что?
— Я боялась остаться одна, — по щеке матери покатилась слеза. — Ты в Москве, у тебя своя жизнь, а я здесь. И я думала: если я буду просить деньги, ты будешь приезжать. Будешь меня жалеть. Будешь со мной разговаривать.
Алина села на стул рядом с койкой. В горле стоял ком.
— Мама, ты могла просто позвонить. Сказать: «Приезжай, я соскучилась». Зачем этот спектакль?
— Я не умею иначе, — мать закрыла глаза. — Я всю жизнь привыкла добиваться внимания через проблемы. Через боль. Думала, что только так меня можно заметить.
Алина взяла её за руку. Ладонь была холодной и сухой.
— Я не перестану тебя любить, если ты перестанешь просить деньги. Но я перестану приезжать, если ты продолжишь врать.
— Я поняла, — еле слышно ответила мать. — Прости.
В палату вошёл врач, высокий мужчина в очках.
— Состояние стабильное, — сказал он. — Но стресс ей противопоказан. И вообще, Маргарита Степановна, вам нужно беречь нервы. Ваше сердце и так не в лучшем состоянии.
Алина кивнула. Она осталась в больнице до утра, сидя на неудобном стуле и держа мать за руку. Впервые за много лет они молчали не враждебно, а мирно.
Наутро Алина позвонила Юре.
— Я останусь здесь на неделю, — сказала она. — Нужно всё-таки сделать тот ремонт. Но теперь я сама найду рабочих.
— Я понял, — ответил муж. — Я приеду в выходные. Если нужно.
— Нужно.
Она положила трубку и посмотрела на мать, которая спала, чуть улыбаясь во сне. Впервые за долгое время Алина почувствовала, что между ними не стена, а тонкая нить, которую ещё можно укрепить.
— Я больше не верю «бедным» родственникам, — прошептала она. — Но я верю тебе. Пока ты не докажешь обратное.
Мать открыла глаза и слабо сжала её пальцы.
— Я докажу, дочка. Обещаю.
Алина выдохнула. Это был не конец истории, но начало новой главы. Главы, в которой ложь уступила место правде, а страх — доверию.