Не родись красивой 2 - 15
— У меня в пункте дети лежат в зале, на сцене, в гримёрной, в коридоре. Больных некуда отделять. Нянь не хватает. Документов у половины нет. Новые прибывают каждый день. Никольск бомбят. Враг идёт. Нам нужен целый вагон.
— Целый вагон? — переспросил мужчина у окна, до того молчавший.
— Да. Один вагон хотя бы. Не роскошь прошу. Не удобство. Возможность вывезти детей живыми.
Он подошёл ближе, взял папку, пролистал листы. Положил перед Надеждой Петровной. Та тоже посмотрела.
—Крупы и хлеба не хватает. Постелей не хватает. Одежды запасной нет. Помыть детей не можем в таком количестве. Дети болеют, доктор один.
Женщина за столом устало вздохнула.
— Вы, Ольга Ивановна, прямо железная.
Лёля усмехнулась без радости.
— Нет. Если бы я была железная, мне было бы легче.
В кабинете стало тихо.
Потом мужчина сказал:
— Она права. Копить детей здесь нельзя.
Женщина кивнула.
— С первым поездом будем отправлять.
— Сегодня? — сразу спросила Лёля.
— Если будет возможность.
— Возможность нужно найти. Положение сложное.
Надежда Петровна согласно кивнула.
— Начальство в курсе. Доложим еще раз. Готовьте списки. Будет распоряжение — вас известят.
— Мне нужен не только приказ. Нужен транспорт до станции.
— Попробуем дать грузовики.
— Без транспорта дети не дойдут. Много маленьких и ослабленных.
Женщина даже устало улыбнулась.
— Страшная вы женщина, Ольга Ивановна.
— Я мать, — ответила Лёля.
И сама вздрогнула от этих слов.
Мать.
И своих, и в эту страшную минуту — всех, кого ей доверили.
Вернувшись в пункт, Лёля вызвала к себе Ирину Павловну.
Невысокая воспитательница с тонким лицом и строгими глазами сразу явилась.
— Что случилось?
— Готовим детей к отправке. Вы пойдёте старшей.
Ирина Павловна побледнела.
— Я?
— Вы. У вас голова холодная.
— У меня руки трясутся.
— Руки у всех трясутся. Главное — чтобы голова работала. Детей будет много, списки я дам.
После того, как воспитательница ушла, Ольга Ивановна устало присела за стол. Эта эвакуация была её единственным способом спасти своих. Между фамилиями чужих детей, аккуратно, без дрожи, она вписала ещё четыре имени.
Мироновы Пётр, Мария, Иван, Мария.
Потом остановилась, посмотрела на написанное и вдруг провела пальцем по строчкам, как по детским головам.
— Простите меня, — прошептала она одними губами.
Она знала: по правилам так нельзя. Нельзя вписывать своих в список тех, кто остался без родителей. Нельзя брать лишних взрослых в вагон, нельзя распоряжаться чужими местами.
Но правила были там, где жизнь ещё шла мирно.
А здесь поезд мог стать последним.
Она сделала второй экземпляр списка — такой же, но без добавленных четырёх детей. Спрятала его в папку отдельно. Решила, что перед отправкой всё обьяснит Ирине Павловне, попросит держать сведения в секрете. Рискует, конечно. Но выбора нет.
После обеда пришли три грузовые машины.
Дети при их виде сразу заволновались.
— Слушайте меня! Сейчас мы едем на вокзал. Никто не разбегается. Старшие держат младших. Ирина Павловна старшая. Все слушаются её, как меня.
Мальчик из старших спросил:
— А куда нас?
— Дальше от войны.
— А там кормить будут?
Лёля ответила сразу:
— Будут.
Она не знала точно. Но дети должны были услышать уверенность.
Начали грузиться.
Одна девочка вцепилась в Лёлину юбку:
— Я не поеду! Я маму здесь ждать буду!
Лёля присела перед ней.
— Как зовут маму?
— Нина.
— Мы запишем. Если мама будет искать — ей скажут, куда ты поехала.
— Она не найдёт.
— Найдёт.
— Все говорят «найдёт»!
Лёля на секунду потеряла дыхание. Те же слова вчера сказал Петя.
Она взяла девочку за плечи.
— Слушай меня. Сейчас самое главное — чтобы ты уехала живой. А потом будем искать. Понимаешь?
Девочка плакала, но дала посадить себя в кузов.
Машины пошли к станции.
Поезд уже стоял на путях.
Чёрный, длинный, горячий от солнца, с открытыми дверями вагонов. Народ облепил его со всех сторон. Люди лезли на подножки, спорили, умоляли, тянули детей к окнам, передавали узлы через головы. Возле каждого вагона стоял крик.
Для детей из эвакопункта оставили отдельный вагон, у которого уже стояли двое железнодорожников и военный.
Лёля спрыгнула на землю.
— Ирина Павловна! Руководите посадкой. Я сейчас.
Лёля бросилась вдоль перрона. Она прошла достаточно много, но Матери с Ольгой и детьми не было.
Сначала она заставляла себя не паниковать.
«Они где-то рядом. Сейчас увижу».
Она протискивалась между людьми, заглядывала в лица. В каждом платке ей мерещилась мать. В каждом светлом детском лице — Маша. В каждом худом мальчике — Петя.
У одного вагона женщина кричала:
— Ребёнка подайте! Ребёнка!
У другого кто-то ругался с проводником. У третьего люди пытались втиснуться так плотно, что изнутри уже кричали:
—Куда лезете! Стоять даже негде.
Лёля пробежала почти до конца состава. Вернулась, шла уже медленнее. Не представляла, как в такой давке можно было сесть с детьми.
И вдруг через весь вокзальный гул прорезался голос.
Тонкий, звонкий, отчаянный.
— Мама! Мама-а-а!
Лёля вздрогнула всем телом.
Этот голос она узнала бы из тысячи.
— Маша!
Она обернулась и увидела: через толпу к ней бежала дочка. Маленькая, растрёпанная, вся в слезах. Люди толкали её, кто-то ругнулся, но Маша неслась, вытянув руки.
— Мама!
Лёля бросилась ей навстречу, схватила, прижала.
— Машенька! Где вы? Где бабушка? Где Петя? Где тётя Оля?
Маша захлёбывалась словами.
— Нас задавили! Тётя Оля залезла в вагон, ей в окно подавали Марусю и Ванечку, а там тесно, там страшно, там все кричат! А мы с бабушкой стоим! Я не хочу в окно! Мама, я не хочу!
— Где они? Покажи!
Маша вцепилась в её руку и потащила.
Зоя Семёновна стояла у одного из переполненных вагонов, прижав к себе Петю. В руках он держал узел и Машин платок, который та, видно, выронила. Зоя Семёновна плакала.
— Оля! — крикнула она. — Оля, сюда!
Лёля подбежала.
— Где Ольга?
Зоя показала на вагон.
— Там. Её втянули. Марусю и Ваню через окно подали. А мы не пролезли. Там давка такая, что детей раздавят.
Лёля поднялась на цыпочки, пытаясь заглянуть в окно.
— Оля! Оля!
Изнутри не сразу ответили. Потом в окне показалось измученное, искажённое лицо Ольги.
— Лёля!
— Выходи! Есть места!
— Где?
— В детском вагоне! Быстро! Детей обратно!
Ольга не поняла сразу. Вокруг неё кто-то кричал, возмущался:
— Куда выходить? Тут и так пройти нельзя!
— Не толкайтесь!
— Ребёнка держите!
Ольга прижимала Марусю к себе, Ваня плакал где-то у её ног.
— Лёля, я не могу вылезти!
— Можешь! Сейчас поможем!
Лёля повернулась к военному у дверей.
— Товарищ! Там женщина с двумя малыми. Их надо вывести.
Тот выругался, но помог.
Когда Ольга вновь оказалась на перроне, ноги у неё подкосились. Зоя подхватила её.
— Живая?
Ольга кивнула, не в силах говорить.
— Идем быстро! — скомандовала Лёля.
К детскому вагону они добрались, когда посадка уже почти закончилась. Ирина Павловна стояла у дверей, бледная, напряжённая.
— Ольга Ивановна, вас ищут! Скоро отправление!
— Эти со мной.
Ирина Павловна посмотрела на Ольгу, на Зою Семёновну, на четырёх детей.
— Но…
— Со мной, — повторила Лёля так, что та замолчала.
Она быстро раскрыла второй список, показала строки.
— Вот эти четверо детей. Мироновы. Двое взрослых сопровождающих: Зоя Семёновна и Ольга Николаевна. Они едут в вашем вагоне. До Перми.
— Ольга Ивановна, взрослых лишних…
— Ирина Павловна, — Лёля сжала её руку. — Я прошу вас. Не как директор. Как мать.
Ирина Павловна посмотрела на Машу, которая плакала, уткнувшись в Лёлин бок. На Петю, который уже не мог держать взрослое лицо и тоже глотал слёзы. На Ольгу с Марусей. На Зою Семёновну, стоявшую в одном дорожном платье, без вещей, без узла, с лицом человека, которого сорвали с места и бросили в эшелон.
— Ладно, — сказала она тихо. —Поняла.
— Спасибо.
Лёля протянула ей папку, но основной список задержала на секунду дольше.
- Счастливо вам.
Суета последних минут стала напряженной.
Поезд уже дышал паром. Железо глухо лязгало.
Зоя Семёновна вдруг заплакала.
— Оленька, я же без вещей. У меня ничего нет. Только то, что на мне. Как я поеду? Там же холодно… Зима наступит…
— Мама, — Лёля обняла ее. — Вещи потом. Сейчас главное — уехать.
Зоя Семёновна кивала, но плакала.
Маша не отпускала Лёлю.
— Я не поеду без тебя.
— Поедешь, моя хорошая.
— Нет!
— Машенька, послушай. Ты едешь с бабушкой, с тётей Олей, с Петей. Я напишу. Я приеду, как только смогу.
— Ты обещаешь?
— Обещаю.
— А папа?
— Папа найдёт вас. Мы оба найдём.
Петя стоял рядом и уже не скрывал слёз. Они текли молча, по-взрослому, и от этого Лёле было ещё больнее.
— Петя, — сказала она. — Ты не обязан быть всё время большим.
Он всхлипнул.
— Я буду.
— Ты можешь плакать.
Он мотнул головой.
— Потом.
— Береги Машу.
— Буду.
— Но и себя береги. Слышишь? Себя тоже.
Он кивнул, потом вдруг обнял её так крепко, как давно не обнимал.
— Мам, приезжай.
— Приеду.
— И папу найди.
Лёля закрыла глаза.
— Найду.
Она поцеловала его в висок, в лоб, в волосы — быстро, жадно, будто пыталась нацеловать на всю дорогу. Потом Машу. Потом Ваню, который тихо плакал и ничего не понимал. Потом Марусю, горячую, измученную, уже охрипшую от крика.
Ольга обняла Лёлю.
— Я их довезу.
—Ты уж постарайся.
— А ты береги себя.
Лёля коротко, почти зло усмехнулась сквозь слёзы:
— Все мне это говорят.
— Потому что надо.
Поезд дёрнулся.
— По вагонам! — крикнули снаружи.
Ольга сделала шаг к двери. Маша закричала, но Ольга прижала её к себе.
— Машенька, тише. Мама рядом. Смотри, она машет.
Поезд тронулся.
Продолжение.