— Твоя мать вчера опять звонила, Кира, и знаешь, что она сказала? — Михаил с грохотом опустил на кухонный стол пустую чашку, на дне которой сиротливо подсыхал коричневый ободок от растворимого кофе. — Она считает, что три тысячи рублей за вызов сантехника — это грабеж среди белого дня. И поэтому я, как любящий зять, должен в свои законные выходные поехать на другой конец города и лично прочистить им колено под раковиной.
Кира даже не повернула головы. Она сосредоточенно оттирала губкой присохшую к плите каплю старого жира. Начало июня выдалось на редкость душным, асфальт за окном плавился, а в их панельной трешке воздух можно было резать ножом. На плите томилось рагу из кабачков — сезон этого овощного безумия официально считался открытым, и теперь Кира совала их во все блюда, включая оладьи и, кажется, даже компот, просто чтобы добро не пропало.
— Миша, во-первых, моя мама живет не на другом конце города, а в трех троллейбусных остановках, — спокойно отозвалась Кира, переворачивая губку шершавой стороной. — А во-вторых, если ты не хочешь чинить колено, ты всегда можешь дать ей эти три тысячи. Ты же у нас оптовый торговец запчастями, мужчина солидный. Что для тебя три тысячи? Пыль.
— Деньги счет любят, — буркнул Миша, недовольно разглядывая свой ноготь. — И вообще, почему сразу я? У твоего брата руки из того же места растут, пускай он и чистит. А у меня, между прочим, спина болит. Я всю неделю на складе вкалывал.
Кира мысленно усмехнулась. «Вкалывал» в Мишином исполнении обычно означало, что он три дня сидел за компьютером, оформляя накладные, и два дня пил чай с кладовщиками, обсуждая шансы нашей сборной по футболу на то, чтобы окончательно не опозориться. Кире бы его заботы. Она сама трудилась в отделе логистики строительной компании, где каждый день напоминал сюжет фильма «Афоня», только без песен и с кучей нервных прорабов на проводе. К концу дня у нее гудели ноги, а в голове шумело так, словно туда залез рой сердитых ос.
В кухню, шаркая тапками, вполз Кирилл. В свои восемнадцать лет сын обладал уникальной способностью перемещаться в пространстве как сомнамбула, реагируя исключительно на запахи еды. На нем были шорты, которые Кира уже трижды пыталась отправить в утиль, и футболка с непонятной надписью.
— Ма, а пожевать че есть? — хриплым от долгого сна голосом спросил Кирилл, целенаправленно двигаясь к холодильнику.
— Кабачки, сынок. Тушеные. Очень полезно для молодого, растущего организма, — ласково сказала Кира.
Кирилл заглянул в кастрюлю, лицо его выразило такую глубокую скорбь, словно ему предложили съесть лягушку.
— Опять трава? Ма, ну имей совесть. Я мужчина, мне белок нужен. Мясо где?
— Мясо, сынок, нынче стоит столько, будто этот несчастный поросенок при жизни окончил консерваторию по классу скрипки, — отрезала Кира, вытирая руки полотенцем. — Твой отец в этом месяце получил премию на полторы тысячи меньше, потому что они там какую-то деталь не туда отправили. Так что белок у нас пока растительный. Ешь кабачок и не выступай.
— Ну и ладно, — надулся Кирилл. — Пойду у Юльки чипсы отберу.
— Попробуй только! — донесся из коридора звонкий девичий голос.
Пятнадцатилетняя Юля появилась на пороге кухни, воинственно скрестив руки на груди. На голове у нее красовалось нечто, отдаленно напоминающее воронье гнездо после урагана, а на лице читалось вековое страдание всех подростков мира.
— Мама, скажи ему, чтобы он не трогал мои вещи! И вообще, почему у нас вечно шумно? Человек пытается сосредоточиться, у меня экзамены на носу!
— К каким экзаменам ты готовишься, Юля? — ядовито поинтересовался Миша. — К экзамену по просмотру картинок в телефоне? Ты из него третьи сутки не вылазишь. У тебя скоро пальцы назад выгнутся.
— Ой, папа, помолчал бы, — огрызнулась дочь. — Сам вчера весь вечер в телевизор пялился, там какой-то старый фильм шел, где все бегают и орут. «Курьер», кажется. Вот вы реально как из того века.
Кира вздохнула и посмотрела на часы. Начало первого. Суббота. Самое время для того, чтобы начать отдыхать, но в семейной жизни Киры слово «отдых» давно перешло в разряд мифов древней Греции. Она как раз собиралась дойти до дивана и включить какую-нибудь незамысловатую передачу про ремонт, где чужие люди за чужие деньги превращают хлам в конфету, как вдруг зазвонил Мишин телефон.
Миша посмотрел на экран, и лицо его мгновенно приобрело выражение преданного спаниеля.
— Да, мамуль, — ласково протянул он, совершенно забыв про свою больную спину. — Привет. Да, дома. Кира? Да вон, у плиты стоит, что-то там кашеварит. Ага. Что? Ой... Ну надо же... Да ты что? Сейчас, подожди, я ей передам.
Миша опустил трубку и посмотрел на Киру взглядом полководца, который только что придумал гениальный план захвата чужой крепости чужими руками.
— Кир, тут такое дело. У мамы спину прихватило. Совсем разболелась, бедная. А Сергей Евгеньевич, сам понимаешь, после своей операции на колене дальше балкона не ходит. Короче, у них там завал. Надо бы поехать, помочь.
Кира медленно опустила полотенце на стол. Внутри у нее что-то тихонько звякнуло, как треснувшее стекло. Оксана Валерьевна и Сергей Евгеньевич жили в трехкомнатной сталинке, которой гордились так, словно это был Версальский дворец. Гордость, однако, не мешала им превращать это жилище в филиал склада утильсырья. Оксана Валерьевна обладала страстью к накопительству: старые журналы «Работница» за 1984 год, сломанные зонтики, баночки из-под майонеза, пластиковые контейнеры, в которых когда-то продавали квашеную капусту — все это бережно хранилось «на всякий случай».
— Миша, — тихо, но раздельно сказала Кира. — Сегодня суббота. Мой единственный выходной, если не считать воскресенья, в которое я обычно глажу твои рубашки и готовлю еду на неделю вперед. Почему твоей маме не нанять клининг? Сейчас полно служб. Приедут девочки, все отмоют.
Миша посмотрел на нее так, словно она предложила продать родительскую сталинку под цыганский табор.
— Клининг? Ты с ума сошла? Пустить в дом чужих людей, чтобы они по карманам шарили? Да и сколько это стоит! У них пенсия, Кира. Ты вообще совесть имеешь? Родной матери тяжело, а ты про каких-то девочек за деньги. Тебе что, трудно две комнаты подмести и пыль протереть? Ты же все равно дома сидишь, ничего не делаешь.
Фраза «ничего не делаешь» подействовала на Киру как красная тряпка на быка в испанской корриде. Она вспомнила свои пять рабочих дней, утренние поездки в забитом автобусе, где все стоят плотно, как шпроты в банке, отчеты, звонки и вечное «Кира Владимировна, помогите, у нас машина в Твери застряла!».
— Я ничего не делаю? — Кира прищурилась. — То есть то, что в этом доме всегда есть чистые тарелки, горячая еда и унитаз не пахнет общественным вокзалом — это само собой происходит? Волшебные гномики прилетают, пока ты на диване пузо чешешь?
— Мама, папа, ну хорош орать, — лениво подал голос Кирилл, выуживая из недр шкафа пачку сушек. — Из-за вас телек не слышно.
— А ты вообще молчи, обалдуй, — повернулся к нему Миша. — Иди лучше матери помоги, раз такой умный. Короче, Кира. Мама ждет. Она сказала, что купила отличный чистящий порошок по акции в «Магните». И ведро новое пластмассовое. Так что давай, собирайся. Я нас отвезу, а сам к Сереге заеду, мне надо у него деталь одну забрать.
— Ах, ты нас отвезешь, а сам к Сереге? — Кира улыбнулась, но улыбка эта не предвещала ничего хорошего. — То есть ты будешь пить чай в гараже у Сереги, рассуждая о судьбах мирового автопрома, а я должна в тридцатиградусную жару выковыривать вековую грязь из-под плинтусов твоих родителей?
— Кира, не утрируй, — Миша нахмурился, его мужское достоинство явно было уязвлено. — Какая вековая грязь? Мама чистоплотная женщина. Просто ей сейчас тяжело. Мы же долж...
Он осекся, заметив, как опасно блеснули глаза жены. Словосочетание, которое он хотел произнести, было в этом доме под негласным запретом, особенно когда речь заходила о родственниках с его стороны.
— Значит так, Михаил, — Кира сложила руки на груди, скопировав позу дочери, но в ее исполнении это выглядело куда монументальнее. — Никуда я не поеду. У твоей мамы есть любящий сын — это ты. И любящая дочь — твоя сестра Наташка, которая, к слову, живет через два дома от них и почему-то не спешит хвататься за тряпку, предпочитая отращивать ногти в салонах красоты. Вот вы вдвоем и поезжайте. А у меня по плану — ванна с пеной и книга.
Миша опешил. За пятнадцать лет брака Кира, конечно, иногда ворчала, но чтобы вот так, в лоб, отказаться выполнять священный долг невестки — такого еще не бывало. Он даже растерялся, не зная, за какой аргумент хвататься: за сыновнюю гордость или за авторитет главы семьи.
— Да как ты... Да я... — заикнулся Миша. — Да Наташка работает! Она бизнес-леди, у нее встреч полно!
— Ага, бизнес-леди по наращиванию ресниц на дому, — фыркнула Юля, которая все это время с интересом наблюдала за назревающей бурей, подпирая косяк. — Она вчера в соцсетях фотки выкладывала, как они с девчонками в кафе сидят. Весь день «встречи» были, ага.
— Юля, марш в свою комнату! — рявкнул Миша. — Избаловали девку, никакого уважения к старшим! Короче, Кира. Я два раза повторять не буду. Или мы сейчас едем к родителям, или... или я вообще не знаю, что!
— Или что, Мишенька? — ласково спросила Кира, делая шаг вперед. — Гром разразится? Земля разверзнется? Или ты сам, не дай бог, тряпку в руки возьмешь? Знаешь, как в том фильме: «Огласите весь список, пожалуйста». Что ты мне сделаешь? Обидишься?
Миша посмотрел на нее тяжелым, полным праведного гнева взглядом. Обижаться он умел профессионально. Это было его главное оружие в семейных спорах. Когда Миша обижался, он уходил в глухую несознанку: переставал разговаривать, смотрел сквозь Киру, как сквозь чистое стекло, и демонстративно вздыхал, наливая себе чай. Обычно Кира сдавалась на второй день, потому что жить в атмосфере каземата было невыносимо.
— Ах так? — выговорил Миша со всей доступной ему трагичностью. — Ну ладно. Ладно, Кира. Я все понял. Цену твоей заботе я теперь знаю. Когда твоей маме телевизор настраивать надо было — я поехал. А как моим помочь — так ты в кусты.
— Ты настраивал телевизор три месяца назад, Миша! И за это моя мама накормила тебя обедом из трех блюд и отдала твоему отцу старый, но абсолютно рабочий шуруповерт! — крикнула Кира вслед мужу, но тот уже стремительно удалялся в коридор.
Хлопнула входная дверь. Миша ушел, хлопнув ею так, что в серванте жалобно звякнули хрустальные фужеры — те самые, которые Оксана Валерьевна подарила им на свадьбу с напутствием: «Берегите, сейчас такого качества уже не делают».
В кухне повисла тишина. Кирилл дожевал сушку и философски заметил:
— Ну все, ма. Пахан ушел в астрал. Теперь недели две молчать будет. Нам же лучше, орать некому.
— Иди уроки делай, философ, — устало вздохнула Кира. — Экзамен у него через неделю, а он все сушки считает.
Оставшись одна, Кира села на табуретку. Сердце колотилось где-то в районе горла. С одной стороны, внутри шевелилось противное, взращенное советским детством чувство вины: «Ну правда, пожилые люди, трудно, что ли?». С другой стороны, здравый смысл, подкрепленный годами созерцания свекровиного «порядка», громко протестовал.
Оксана Валерьевна была женщиной специфической. Ее педагогический талант заключался в том, чтобы встать над душой работающего человека и давать ценные указания. «Кирочка, ты не так трешь. Надо круговыми движениями, по часовой стрелке, так энергетика дома сохраняется. И порошка поменьше сыпь, он дорогой, экономнее надо быть». При этом сама Оксана Валерьевна пальцем не шевелила, ссылаясь на давление, метеозависимость и «тяжелую кость». А Сергей Евгеньевич в это время сидел в комнате и громко смотрел новости, периодически выкрикивая в пространство свое ценное мнение о внешней политике. Выдержать три часа в таком филиале сумасшедшего дома после тяжелой рабочей недели — это был подвиг, на который Кира сегодня была решительно не готова.
Суббота прошла в странном, звенящем напряжении. Миша вернулся поздно вечером. Лицо его выражало скорбь всех угнетенных народов мира. Он не взглянул на Киру, демонстративно прошел в спальню, взял свои вещи и устроился на диване в гостиной.
«Началось», — подумала Кира, засыпая в гордом одиночестве на огромной двуспальной кровати. Ей даже понравилось — никто не храпел под ухом и не перетягивал на себя одеяло.
В воскресенье утром молчание продолжилось. Миша вел себя как партизан на допросе. На кухню он заходил только тогда, когда Киры там не было. Он сам сварил себе яйцо, причем умудрился заляпать желтком чистую салфетку, и демонстративно оставил скорлупу на столе — мол, посмотри, до чего ты довела мужчину, сам себе еду добываю.
Кира принципиально не убирала скорлупу. Она демонстративно обошла ее стороной, налила себе кофе и уселась у окна.
В районе обеда на пороге кухни появилась Юля. Она помялась у стола, поглядывая на мать, а потом тихо спросила:
— Мам, а папа с тобой долго разговаривать не будет? Он даже мне не ответил, когда я у него сто рублей на проезд попросила. Сказал «у матери проси, она у нас теперь главная».
— Твой отец, Юля, переживает кризис среднего возраста, совмещенный с острой фазой маменькиного сынка, — спокойно ответила Кира, отпивая кофе. — Деньги возьми в тумбочке, в синей вазочке. И передай отцу, что если он хочет поиграть в молчанку, то пусть играет по правилам: сам стирает свои носки и сам ищет свои чистые футболки.
Вечером того же дня в квартире раздался звонок стационарного телефона. Им уже сто лет никто не пользовался, кроме Оксаны Валерьевны, которая считала мобильные телефоны «облучением для мозгов». Кира сняла трубку.
— Кира? — раздался в трубке слабый, угасающий голос свекрови. — Кирочка, здравствуй. Мишенька сказал, что ты приболела вчера, не смогла приехать... Как ты себя чувствуешь, милая?
Кира едва не поперхнулась воздухом. Миша, значит, версию придумал. Приболела она. Спасал лицо семьи перед мамой.
— Здравствуйте, Оксана Валерьевна. Спасибо, уже лучше, — сухо ответила Кира.
— Ну вот и славно, — голос свекрови мгновенно окреп, в нем появились металлические нотки профессионального завуча. — Раз тебе лучше, то мы тебя завтра ждем. Мишенька сказал, что после работы ты как раз успеешь к нам заскочить. Сергей Евгеньевич тут балкон разобрал, там столько хлама, надо все перемыть и в коробки сложить. А то у меня, ты же знаешь, сердце... И Наташенька не может, у нее клиентка важная, губы ей делает. Так что мы на тебя рассчитываем, Кирочка. Приезжай прямо к шести, я как раз чайник поставлю.
Кира посмотрела на трубку, затем на Мишу, который в этот момент как раз проходил мимо по коридору, делая вид, что безумно увлечен разглядыванием собственных тапок.
— Оксана Валерьевна, — громко и отчетливо сказала Кира, чтобы Миша точно услышал. — Завтра после работы я иду на массаж. Моя спина тоже требует ухода. А к вам приедет Миша. Он у нас сильный, здоровый, и балкон вашего замка — это как раз его масштаб. Всего доброго.
Кира опустила трубку на рычаг. Миша замер в коридоре. Его спина выражала такое глубокое потрясение, словно Кира только что отменила Новый год. Он медленно повернулся, забыв про свой обет молчания, открыл рот, чтобы сказать что-то веское и разрушительное...
В этот момент в прихожей раздался странный скрежет, а затем громкий, отчетливый всплеск воды. Из-под двери ванной комнаты стремительно побежал бодрый, грязноватый ручеек, направляясь прямиком к новому ламинату в коридоре, за который они еще полгода назад выплачивали кредит.
— Мама! Папа! — истошно закричал из ванной Кирилл. — Тут это... колено прорвало! Кажется, то самое, которое папа чинить не хотел! Тут фонтан!
Миша и Кира одновременно бросились к ванной. Вода прибывала с катастрофической скоростью. Юля визжала, Кирилл пытался заткнуть трубу старым полотенцем, а ручей уже уверенно осваивал просторы коридора.
— Ключ! Где разводной ключ? — заорал Миша, окончательно забыв про свою обиду и гордость.
— В кладовке, под банками с кабачками! — крикнула Кира, подтыкая халатом подтекающую воду. — Миша, крути вентиль, дурак ты этакий, горячую воду перекрывай!
Через сорок минут битва со стихией была окончена. Воду перекрыли, пол общими усилиями протерли, ламинат, к счастью, пострадать не успел. Миша, мокрый с головы до ног, сидел на табуретке в кухне, держа в руках злополучное треснувшее колено.
— Ну вот, — устало сказала Кира, наливая мужу горячий чай. — Доэкономился? А если бы нас дома не было? Мы бы весь подъезд затопили. Сколько бы твоя мама тогда за ремонт соседям отдала? Пять ее пенсий?
Миша молчал, глядя в чашку. На его лице боролись две эмоции: стыд за то, что оказался неправ, и остатки мужского упрямства.
— Ладно, — буркнул он наконец, не поднимая глаз. — Завтра сам к ним поеду. И колено поменяю, и балкон этот чертов разберу. Наташку с собой возьму, пускай вместо своих губ хоть раз ведро подержит.
Кира улыбнулась и потрепала его по мокрым волосам.
— Вот и молодец. А я вам пирогов... тьфу ты, рагу кабачкового с собой соберу. На свежем воздухе пойдет на ура.
Казалось, буря миновала, справедливость восторжествовала, и в доме воцарился долгожданный покой. Кира вздохнула с облегчением, предвкушая спокойный понедельник. Однако радоваться было рано. На следующее утро, когда Миша уже уехал на работу, а дети спали, на телефон Киры пришло странное сообщение с незнакомого номера. Текст заставил её похолодеть, а кабачковые оладьи чуть не пригорели на сковородке. Тайны семейства Миши только начинали вылезать наружу.
Конец 1 части. Вступайте в наш клуб и читайте продолжение...