В утренний сонный час,
– В час, когда всё растаяло,–
Я полюбила вас,
Марина Цветаева
(с) Земфира.
Недавно я задалась вопросом: в чем секрет красоты русского языка? Уверена, на эту тему написано немало исследований, однако, ответ мне захотелось дать самостоятельно – просто на правах культурного носителя.
- Почему одни тексты читаются запоем, а о другие спотыкаешься и бросаешь?
- Может быть дело в многозначности слов и их мелодичности?
- Или в восприимчивости языка к различным конструкциям, когда перестановка любого слова способна полностью изменить звучание фразы, а затем и её смысл?
Помните, как красочно размышляет об этом командир подводной лодки Геннадий Янычар в фильме Владимира Хотиненко «72 метра»:
«У нас великий русский язык! В нём переставь местоимение, сказуемое и подлежащее, и появится интонация! «Наша Маша горько плачет» или «Плачет наша Маша горько»…
Вот же он – ответ. Всё дело в ритме. Всегда в ритме, а не только в стихах. Недаром мои любимые писатели – Лермонтов, Пастернак, Цветаева – были также поэтами и удивительно чувствовали музыку. Пастернак и Цветаева даже могли стать профессиональными музыкантами – сохранились две прелюдии и соната для фортепиано, написанные Пастернаком во время обучения в Московской консерватории, тогда как мать Цветаевой готовила её в пианистки.
Интересно, что у Цветаевой был абсолютный слух, а Пастернак, несмотря на очевидный композиторский дар, испытывал ужасные внутренние страдания из-за «отсутствия способности узнавать высоту любой произвольно взятой ноты». В автобиографической повести «Охранная грамота» (1930) он признавал, что качество это никак не влияло на общую музыкальность. Однако, воспринимая музыку как «культ», Пастернак ощущал отсутствие у себя абсолютного слуха в качестве изъяна. Являясь поклонником Скрябина, Пастернак загадал, что если его кумир в ответ на мучительный вопрос скажет: «Боря, но ведь абсолютного слуха нет и у меня», – значит, музыка – его стезя; если же речь в ответ зайдёт о Вагнере, Чайковском или о настройщиках – тогда он навсегда оставит путь композитора. Так и вышло.
В результате этого судьбоносного решения мир узнал Бориса Пастернака в качестве Нобелевского лауреата по литературе. Кстати под давлением массовой травли, начавшейся в СССР после присуждения премии, писатель был вынужден отказаться от высокой награды. Так, знаменитая фраза «не читал, но осуждаю» родилась именно по отношению к творчеству Пастернака...
Есть ещё один интересный факт, связывающий жизни Пастернака и Цветаевой – это их эпистолярный роман, длившийся почти 15 лет. Существует легенда, что после завершения романа в письмах, когда писатели давно уже знали друг друга лично, Пастернак помогал Цветаевой упаковывать её вещи для переезда в Елабугу. Перевязывая чемодан, он пошутил о прочности веревки – мол, на такой хоть вешайся. Так Марина Цветаева вскоре и поступила…
Но всё это лирика. А что же с ритмом речи? В незаконченном наброске «Сейчас я сидел у раскрытого окна...» (1913) Пастернак вспоминает детскую, полученную во время верховой езды травму, после которой он несколько дней провел в бреду, прерываемом лишь «трёхдольными, синкопированными ритмами галопа и падения».
С этого момента ритм для него стал «событием <...> и, обратно, события <...> ритмами; мелодия же, тональность и гармония – обстановкою и веществом событья».
Своё падение и хромоту Пастернак осмыслил неотвратимой платой за преображение в поэта – то есть человека, владеющего тайной жизненных ритмов – музыкальных, словесно-поэтических.
Именно благодаря игре с ритмом Марина Цветаева создала свой уникальный «рваный» стиль, отличающий не только её поэзию, но и прозу. Для писательницы характерны фразы, разбитые на короткие отрезки; многочисленные тире, заменяющие намеренно пропущенные слова; инверсии и повторы, усиливающие музыкальность и драматизм текстов.
«Все дело – ритма, в который я попаду. Мои стихи несет ритм, как мои слова – голос, тот, в который попадаю» (черновик письма к Б. Пастернаку, 1927).
Слово же для Цветаевой открывало путь в иной мир, где за каждым именем она стремилась прозреть сущность предмета.
«Слово <...> больше вещь, чем вещь: оно само – вещь, которая есть только – знак. Назвать – овеществить, а не развоплотить», – размышляла писательница в ещё одном письме к Пастернаку.
В школе я знала Цветаеву исключительно как поэта. А так как поэзию я не умею любить, как не люблю кошечек, то и творчество Цветаевой прошло мимо меня – не затронуло душу. Однако когда я впервые увидела её автобиографическую прозу, следом захотелось прочитать и дневники писательницы, и письма. Оставлю здесь одно из них – к Никодиму Плуцер-Сарно – как характерный пример литературного гения Марины Цветаевой:
«Пишу Вам это письмо с наслаждением, не доходящим, однако, до сладострастия, ибо сладострастие – умопомрачение, а я – вполне трезва.
Я Вас больше не люблю.
Ничего не случилось, – жизнь случилась. Я не думаю о Вас ни утром, просыпаясь, ни ночью, засыпая, ни на улице, ни под музыку, – никогда.
Если бы Вы полюбили другую женщину, я бы улыбнулась – с высокомерным умилением – и задумалась – с любопытством – о Вас и о ней.
Я – aus dem Spiel (вышла из игры).
– Все, что я чувствую к Вам – легкое волнение от голоса, и то общее творческое волнение, как всегда в присутствии ума-партнера.
Ваше лицо мне по-прежнему нравится.
– Почему я Вас больше не люблю? Зная меня, Вы не ждете «не знаю».
Два года подряд я – мысленно – в душе своей – таскала Вас с собой по всем дорогам, залам, церквам, вагонам, я не расставалась с Вами ни на секунду, считала часы, ждала звонка, лежала, как мертвая, если звонка не было, всё, как все, и все-таки не всё, как все.
Вижу Ваше смуглое лицо над стаканом кофе – в кофейном и табачном дыму – Вы были как бархат, я говорю о голосе – и как сталь – говорю о словах – я любовалась Вами, я Вас очень любила.
Одно сравнение – причудливое, но вернейшее: Вы были для меня тем барабанным боем, подымающим на ноги в полночь всех мальчишек города.
– Вы первый перестали любить меня. Если бы этого не случилось, я бы до сих пор Вас любила, ибо я люблю всегда до самой последней возможности.
Сначала Вы приходили в 4 часа, потом в 5 ч., потом в 6 ч., потом в восьмом, потом совсем перестали.
Вы не разлюбили меня (как отрезать). Вы просто перестали любить меня каждую минуту своей жизни, и я сделала то же, послушалась Вас, как всегда.
Вы первый забыли, кто я.
Пишу Вам без горечи – и без наслаждения. Вы без горечи – и без наслаждения, Вы все-таки лучший знаток во мне, чем кто-нибудь, я просто рассказываю Вам, как знатоку и ценителю – и я думаю, что Вы по старой привычке похвалите меня за точность чувствования и передачи» (октябрь 1918).
Отголоски обращения к Н. Плуцер-Сарна можно встретить и в письме Цветаевой к С.Н. Андрониковой-Гальперн:
«Я, когда люблю человека, беру его с собой всюду, не расстаюсь с ним в себе, усваиваю, постепенно превращаю его в воздух, которым дышу и в котором дышу, в всюду и в нигде. Я совсем не умею вместе. Ни разу не удавалось» (июль 1926).
Подобная двойственность, где «всюду» неотличимо от «нигде», лежит в основе мировоззрения писательницы, сны для которой – более реальны, чем «явь» окружающей действительности.
По собственному определению Цветаевой, «не мировоззрение, a искусство теургии: миротворчество. Мифотворчество – миротворчество – <...> творение мира заново» («Живой о живом», 1932).
Таким образом, разрывая с человеком, Цветаева полностью вычёркивала его силой своего воображения из круговорота жизни:
«Когда я уезжаю из города, мне кажется, что он кончается, перестает быть. Когда я ухожу из человека, мне кажется, что он кончается, перестает быть. <...> Сильно ожитые (оживленные? выжатые?) мною люди и города пропадают безвозвратно: как проваливаются. <...> Города и люди же, лишь беглым игралищем мне служившие застывают: на том самом месте, на том самом жесте» (Дневник, 1919-1923).
Цветаевская проза обладает столь же выраженным ритмико-мелодическим строем, как и её стихи. Являясь прежде всего поэтом (с греческого – творцом) – неважно в стихах или прозе – она оказывает чарующее – зачаровывающее – воздействие на читателя. Как будто погружаешься в сон, заговор, заклинание, миф, мир...
- А какое воздействие оказывает на вас творчество Цветаевой?
- Откликается ли вам её проза?
______________________________
Эти размышления вдохновлены конкурсом на Дзене, приуроченном ко Дню русского языка.
______________________________
Всем красоты слова и ритмических звучаний.
______________________________
P.S.: А вы знали, что строки песни Земфиры «Я полюбила Вас, Марина Цветаева», использованные в качестве эпиграфа к данному эссе, являются авторской адаптацией стихотворения Цветаевой к Анне Ахматовой? Земфира сохранила ритмико-синтаксическую структуру цветаевского стихотворения, создав при этом новый подтекст. А вот так звучит оригинал:
В утренний сонный час,
– Кажется, четверть пятого,–
Я полюбила Вас,
Анна Ахматова.
(с) Марина Цветаева.