– Софья Петровна, вы Сёму из садика заберёте? Я вообще не успеваю.
Софья Петровна стояла у стола, наклонившись над маленькой крышей из тонкого картона. Крыша получалась почти настоящая: с черепицей, вырезанной из красной бумаги, с крошечной трубой и даже с тёмной полоской под коньком, как будто там застряла осенняя пыль. На подоконнике сохли миниатюрные ставни, на блюдце лежали пуговицы для будущих ручек, а рядом под лампой блестела баночка клея.
– Карина, я сегодня не могу, – сказала она, осторожно убирая кисточку в стакан. – У меня вечером отбор работ на выставку.
– Какая ещё выставка?
– Та, про которую я тебе говорила. В центре рукоделия. Я домик заканчиваю.
В трубке послышался короткий смешок.
– Софья Петровна, ну правда, вы как ребёнок. Домик подождёт, а Сёма в саду один останется?
– Он не один. Там воспитатель.
– Воспитатель до шести. А я до шести точно не успею. У нас совещание, потом мне надо заехать в мастерскую, забрать заказ. Я уже указала вас в списке тех, кто может забирать.
Софья Петровна выпрямилась. Спина сразу отозвалась усталой тяжестью.
– Ты указала меня, не спросив?
– Ну а кого мне ещё указывать? Вы же бабушка.
Слово «бабушка» Карина произносила только тогда, когда ей было удобно. В обычные дни она называла её по имени-отчеству, иногда сухо, иногда насмешливо, а при посторонних могла сказать: «папина жена». Не мачеха, не близкий человек, не родная. Просто так, между делом, будто Софья Петровна была предметом мебели, который сложно назвать правильно.
– Карина, я просила предупреждать заранее.
– Я предупреждаю.
– За полчаса?
– А вы что, всё равно не дома? Вы же дома.
Софья Петровна посмотрела на недоделанный домик. Белая лестница ещё не приклеена, занавески не повешены, на крыльце не хватает перил. Она собиралась спокойно доделать всё, положить работу в коробку и отнести в центр рукоделия. Первый раз за много лет не для школы, не для детского сада, не для чьего-то срочного праздника. Для себя.
– Я дома, но это не значит, что я свободна.
Карина помолчала. Потом сказала уже другим голосом, обиженным и жёстким:
– Понятно. Значит, Сёма вам не нужен.
– Не говори так.
– А как говорить? Родные люди помогают. Ладно, я сама что-нибудь придумаю.
Она отключилась.
Софья Петровна постояла с телефоном в руке. Клей на кисточке начинал подсыхать. На столе, возле крошечной двери, лежал маленький медный колокольчик. Она нашла его в старой шкатулке и решила повесить у входа в домик. Чтобы всё было по-настоящему: хочешь войти – сначала позвони.
Телефон снова зазвонил почти сразу. На экране высветилось имя Глеба.
– Соня, привет. Карина звонила, вся на нервах. Ты правда не можешь Сёму забрать?
Глеб называл её Соней только в таких случаях. Когда просил мягче, чем говорил сам.
– Глеб, я занята.
– Ну что там у тебя? Поделки твои?
– Не поделки. Работа на выставку.
– Сонь, не обижайся, но ребёнок важнее выставки.
Она закрыла глаза. Вот так всегда. Если дело касалось Карины или Сёмы, всё остальное становилось мелочью.
– Тогда забери его ты.
– Я за городом, с объектом разбираюсь. Пока доеду, сад закроется.
– А Карина?
– У неё работа.
– У меня тоже есть дела.
– Ну ты же сама знаешь, какая она. Скажет сейчас лишнее, потом пожалеет. Забери, пожалуйста. Я с ней поговорю.
Софья Петровна усмехнулась без радости. Глеб говорил с Кариной уже много лет. Разговоры были короткие, обещания мягкие, а в результате Софья Петровна снова меняла планы.
Она посмотрела на домик. Маленькие окна будто смотрели на неё с укором.
– Хорошо, – сказала она. – Заберу.
Воспитательница в саду улыбнулась ей с облегчением.
– Ой, Софья Петровна, хорошо, что вы пришли. А то Сёма уже расстроился.
Сёма выбежал из группы с незастёгнутой курткой и с машинкой в руке.
– Баб Соня! А мы сегодня червяка нашли!
Он называл её именно так: «баб Соня». Не совсем бабушка, не совсем Софья Петровна. Смешное, тёплое детское имя, от которого у неё каждый раз смягчалось сердце.
– Червяк был рад?
– Не знаю. Его девочки в коробку посадили.
– Бедный червяк.
– Он не бедный, он жирный.
Софья Петровна засмеялась и помогла ему застегнуть молнию. Злость на Карину немного отпустила. Сёма не был виноват. Он был шумный, упрямый, иногда невоспитанный, но живой и настоящий. Его просто слишком часто передавали из рук в руки, не объясняя, почему взрослые так торопятся.
Дома он сразу увидел домик.
– Ого! Это мне?
– Нет, это на выставку.
– А можно потрогать?
– Только смотреть.
Он присел на корточки, приблизил лицо к крошечным окнам.
– Тут кто жить будет?
– Никто. Это макет.
– А кровать будет?
– Может быть.
– А телевизор?
– Нет. Там будут книги.
Сёма поморщился.
– Скучный дом.
– Не всем нужен телевизор.
Она разогрела ему суп, нашла чистую футболку, посадила за стол. Домик пришлось накрыть коробкой и переставить на шкаф, хотя клей ещё не совсем высох. Перила она так и не приклеила.
Карина приехала после восьми. Быстрая, раздражённая, с дорогим шарфом на плечах. Даже не сняла сапоги.
– Сёма, собирайся. Софья Петровна, он ел?
– Ел.
– Домашнее задание из логопедической тетради сделали?
– Карина, ты мне не говорила про тетрадь.
– Она в рюкзаке. Вы могли посмотреть.
– Я не обязана угадывать.
Карина подняла брови.
– Ну конечно. Вы же теперь занятая. У вас выставка.
Сёма стоял рядом, держа машинку, и не понимал, почему воздух опять стал колючим.
– Мам, а у бабы Сони дом маленький. С колокольчиком будет.
– Хорошо, – бросила Карина, даже не взглянув. – Одевайся.
Когда они ушли, Софья Петровна сняла коробку со шкафа. У домика чуть повело крышу: клей высох неровно. Она сидела над ним почти до ночи, выравнивала, подклеивала, прижимала линейкой. На выставочный отбор уже не попала. Позвонила в центр рукоделия, извинилась. Ей сказали принести работу на следующий просмотр, если успеет.
Она ответила, что постарается. В последнее время вся её жизнь состояла из этого слова.
С Кариной всё было сложно с самого начала. Когда Софья Петровна пришла в дом Глеба, девочке было семь. Тонкая, колючая, с двумя косичками и тяжёлым взглядом исподлобья. Родная мать Карины жила в другом городе, приезжала редко, привозила большие яркие пакеты и уезжала, оставляя после себя запах духов и детские слёзы. Глеб много работал. Карина оставалась то с бабушкой по отцовской линии, то с соседкой, то одна перед телевизором.
Софья Петровна тогда ещё преподавала в кружке рисования. Детей понимала. К Карине не лезла, не требовала любви, не просила называть мамой. Просто варила кашу, проверяла уроки, заплетала косы, учила не резать бумагу на скатерти и не спать в школьной форме.
Карина сначала сопротивлялась. Могла выбросить приготовленный завтрак, могла молчать целый день, могла сказать:
– Ты мне никто.
Софья Петровна не спорила. Только отвечала:
– Сейчас я человек, который сварил тебе суп. Ешь, пока тёплый.
Потом девочка привыкла. Заболела однажды простудой, лежала с красным носом, капризничала, а ночью вдруг позвала:
– Сонь, воды.
Не мама. Но уже не «ты мне никто».
Софья Петровна радовалась и этому. Не требовала больше. Она ходила на родительские собрания, рисовала с Кариной плакаты, шила костюм ласточки, когда все магазины уже закрылись, сидела в коридоре музыкальной школы, пока девочка играла гаммы. Глеб благодарил неловко, коротко:
– Ты её спасла, Соня.
Она не любила это слово. Никого она не спасала. Просто жила рядом. День за днём.
Карина выросла, стала красивой, резкой, деловой. С Софьей Петровной отношения так и остались неровными. На праздниках она могла сказать:
– Это Софья Петровна, папина жена. Она меня почти вырастила.
«Почти» всегда звучало как маленькая заноза.
Когда Карина ждала Сёму, она вдруг стала ласковой.
– Сонечка, вы же поможете? Я ничего не понимаю в детских вещах.
Софья Петровна помогала. Покупала пелёнки, вязала маленькие носки, гладила распашонки, варила бульоны. Когда Сёма родился, Карина сказала при медсестре:
– Это наша бабушка Соня.
Софья Петровна тогда чуть не расплакалась. Не от слова «бабушка», а от этого «наша». Ей показалось, что всё, наконец, стало на свои места.
Но места снова начали двигаться. Когда Сёма был спокойный, улыбчивый, нарядный – Карина сама гуляла с ним, фотографировала, отправляла знакомым. Когда у него резались зубы, поднималась температура, начинались капризы или надо было сидеть дома, звонила Софье Петровне.
– Вы же всё равно умеете с детьми.
– Вы же бабушка.
– Вы же дома.
– Вы же не чужая.
А стоило Софье Петровне сказать, что мальчика нельзя кормить одними сладостями или что он грубо разговаривает со взрослыми, Карина сразу становилась холодной.
– Не надо воспитывать моего ребёнка.
– Я не воспитываю, я говорю…
– Вот именно. Не надо. Вы мне не мать, чтобы меня учить.
Глеб просил не обращать внимания.
– Она вспыльчивая.
– Глеб, ей тридцать лет.
– Ну характер. Ты мудрее, Соня.
Софья Петровна уставала быть мудрее всех.
После сорванного отбора она всё-таки решила доделать домик. Вставала раньше, пока телефон молчал, и садилась за стол. Приклеила перила, поставила внутри крошечный стол, сделала занавески из обрезка старой блузки. На двери повесила тот самый медный колокольчик. Он звенел тихо, как бусинка в стакане.
Домик получался не роскошный, зато живой. На подоконнике крошечный горшок, у кровати половичок, на стене миниатюрная рамка с нарисованным солнцем. Софья Петровна почему-то думала о себе: сколько лет она строила для других такие домики без крыши над собственной головой. Не настоящей крыши, конечно. А той, где тебя не двигают с места каждый раз, когда кому-то удобно.
Карина позвонила утром, когда Софья Петровна красила заборчик.
– У Сёмы в саду конкурс семейных поделок.
– Угу.
– Нам нужен дом.
Кисточка зависла в воздухе.
– Какой дом?
– Ну любой. На тему «Мой уютный дом». Я вспомнила, что у вас как раз готовый. Мы его заберём, наклеим Сёмино имя, отнесём. Потом вернём.
Софья Петровна медленно положила кисточку.
– Карина, этот домик не для садика.
– Да какая разница? Он же просто стоит.
– Он сделан на выставку.
– Опять выставка.
– Не опять. Всё ещё.
Карина раздражённо выдохнула.
– Софья Петровна, ну не смешите. Вы взрослая женщина, а меряетесь поделками с детьми.
– Я ни с кем не меряюсь.
– Сёме будет приятно. Его работу поставят в группе. Он будет гордиться.
– Работу должен делать Сёма.
– Ему пять лет.
– Значит, можно сделать проще. Из коробки. Я помогу, если вы привезёте материалы заранее.
– Заранее у меня нет времени. Я уже сказала воспитательнице, что принесём красивый дом.
– Ты сказала, не спросив меня.
– Потому что думала, вы не откажете ребёнку.
Софья Петровна закрыла глаза. Опять ребёнок. Опять Сёма впереди взрослых решений.
– Я отказываю не ребёнку. Я отказываю тебе.
Карина помолчала, потом засмеялась, но смех вышел злым.
– Ничего себе. Вы серьёзно?
– Да.
– Из-за картонного домика?
– Из-за того, что ты распоряжаешься моей работой.
– Вашей работой? Вы это называете работой?
– Да.
– Ладно, я сейчас приеду, поговорим нормально.
– Не надо приезжать.
– Надо. Вы явно не понимаете.
Она приехала через час. Без Сёмы. Вошла быстро, уверенно, будто квартира была продолжением её сумки: открыла, взяла, закрыла. В руках держала пакет с цветной бумагой, купленной, видимо, по дороге.
– Вот. Давайте не будем портить отношения. Мы забираем домик, добавим пару детских деталей и вернём.
– Нет.
Карина остановилась посреди комнаты.
– Софья Петровна, вы меня поражаете.
– Ты тоже.
– Что я такого сделала?
– По списку?
– Не надо язвить.
Софья Петровна поднялась из-за стола. Домик стоял между ними: крошечный, с белыми перилами, с колокольчиком у двери. Карина даже не посмотрела на детали. Для неё это был готовый предмет, которым можно закрыть очередную срочность.
– Карина, этот домик останется здесь.
– Вы из принципа?
– Из уважения к себе.
– При чём тут вы? Речь о Сёме.
– Нет. Речь о тебе. Ты обещала чужую работу, потому что привыкла, что я всё отдам.
Карина бросила пакет на кресло.
– А вы разве не для семьи всё делали? Столько лет строили из себя добрую, а теперь домик пожалели.
Софья Петровна почувствовала, как внутри что-то дрогнуло. Не от обиды даже. От узнавания. Вот она, настоящая мысль Карины: всё, что Софья делала, было не любовью, не трудом, не участием, а какой-то ролью. «Строила из себя».
– Я ничего не строила.
– Конечно. Вы всегда хорошая. Всегда терпеливая. А потом вспоминаете, что я вам не родная, и начинаете показывать характер.
– Это ты сейчас сказала?
– А что, неправда? Вы мне не мать, Софья Петровна. Не надо делать вид, что у нас тут великая семейная драма. Вы папина жена. Не моя мать.
Слова были не новые. В разных видах она слышала их много раз. Но сейчас рядом стоял домик, сделанный её руками, и в нём всё было на месте: дверь, окно, забор, колокольчик. А в их с Кариной отношениях за столько лет так и не нашлось места, куда Софью можно было поставить не на время, не по необходимости, не в угол.
Карина шагнула к столу.
– Ладно, я заберу. Вы потом успокоитесь.
Софья Петровна встала между ней и домиком.
– Не трогай.
Карина замерла.
– Вы что делаете?
– Останавливаю тебя.
– Да вы с ума сходите из-за картона.
– Это не картон. Это моё время.
– Ваше время? А моё детство тогда что было? Вы же сами влезли в нашу семью. Вас никто не просил.
Софья Петровна побледнела, но не отступила.
– Ты права. Тебя не просили. Меня тоже не просили. Просто рядом был ребёнок, которому надо было завтракать, учить уроки и приходить домой не в пустую квартиру. Я делала это, потому что хотела. А не потому, что потом ты будешь обязана меня любить.
Карина открыла рот, но Софья Петровна уже не могла остановиться.
– Но и я не обязана всю жизнь доказывать, что достойна стоять у твоей двери. Если я не мать, когда говорю тебе правду, то не становлюсь бабушкой по приказу, когда тебе некогда, и не становлюсь родной, когда тебе нужна моя работа.
– Значит, всё? – Карина зло усмехнулась. – Вот так просто?
Софья Петровна посмотрела на неё и сказала тихо, но твёрдо:
– Ты мне не дочь.
В комнате стало так тихо, что звякнул маленький колокольчик у двери домика. Наверное, от сквозняка. А может, от того, что Софья Петровна задела стол рукой.
Карина побелела.
– Что?
– Ты мне не дочь, Карина. Я долго пыталась жить так, будто это неважно. Но ты сама каждый раз напоминала, когда тебе было удобно. Теперь я услышала. Ты взрослая женщина. У тебя есть отец, есть ребёнок, есть свои решения. А у меня есть моя жизнь, мои руки и мои работы. Брать их без спроса больше нельзя.
Карина смотрела на неё с таким лицом, будто Софья Петровна нарушила какой-то тайный договор: терпеть, помогать, не отвечать.
– Сёму вы тоже вычеркнули?
– Не смей прикрывать им свой тон.
– Я спрашиваю.
– Сёма может приходить. Когда мы договоримся заранее. Без срочных приказов, без твоих обид и без того, чтобы его использовали как повод забрать у меня то, что тебе нужно.
Карина схватила пакет с бумагой.
– Я поняла.
– Не думаю. Но надеюсь.
– Вы ещё пожалеете.
Раньше эти слова испугали бы Софью Петровну. Она бы сразу представила: Карина не даст видеться с Сёмой, Глеб будет вздыхать, все скажут, что она перегнула. Сейчас было больно, но не страшно. Потому что страшнее было другое: снова отойти в сторону и смотреть, как её домик уносят под чужим именем.
Карина ушла, хлопнув дверью.
Софья Петровна села на стул. Руки дрожали. Она осторожно придвинула домик к себе и проверила перила. Целы. Окна целы. Колокольчик висит. Только на крыше остался след от её пальца, маленькое светлое пятно на красной черепице. Она не стала закрашивать. Пусть будет. Не всё должно выглядеть так, будто ничего не случилось.
Глеб позвонил вечером. Голос у него был уставший.
– Соня, Карина плачет.
– Пусть.
Он помолчал.
– Ты правда сказала ей… эту фразу?
– Правда.
– Жёстко.
– Да.
– Она всё-таки выросла у нас на глазах.
– Глеб, у нас на глазах растут и дети соседей. От этого они не становятся нашими детьми, если каждый раз говорят, что мы им никто.
– Она не со зла.
– Не важно. Если человек годами говорит одно и то же, однажды ему начинают верить.
Он тяжело вздохнул.
– Сёма расстроен из-за конкурса.
– Я могу помочь ему сделать другой дом. Из его материалов. Его руками.
– Карина не хочет.
– Значит, пока никак.
– Я раньше не слышал, чтобы ты так говорила.
Она посмотрела на домик.
– Просто раньше я всё время подбирала слова так, чтобы никому не было неудобно. Кроме меня.
Глеб ничего не ответил. Потом тихо сказал:
– Я поговорю с ней.
– Поговори сначала с собой. Ты много лет просил меня быть мудрее, потому что так было спокойнее всем, кроме меня.
Он не стал спорить. И это было новым.
Телефон потом долго молчал. Софья Петровна просыпалась, шла к столу, доделывала домик. Внутри она поставила маленькую полку с книгами, на кровать положила лоскутное покрывало из кусочков ткани. На стену приклеила рамку с крошечным рисунком: жёлтый круг солнца и кривые лучи. Сёма однажды нарисовал такое же на обороте квитанции, пока ждал её в поликлинике. Рисунок она не использовала, только повторила по памяти.
Для конкурса в саду Карина всё-таки сделала дом сама. Софья Петровна узнала это от Глеба. Дом вышел кривоватый, с перекошенной крышей и огромным окном из пластиковой крышки. Сёма приклеил к нему три машины и ватную трубу.
– Он сказал, что это гаражный дом, – передал Глеб. – Воспитательнице понравилось.
Софья Петровна улыбнулась.
– Вот видишь. У ребёнка получилась своя работа.
– Карина недовольна.
– Зато Сёма, наверное, доволен.
– Да. Он сказал, что сам делал.
От этих слов у неё стало неожиданно легко. Не сладко, не радостно до слёз, а именно легко. Будто кто-то снял с плеч старую сумку, в которой лежали чужие ожидания.
В центр рукоделия она принесла домик в большой коробке из-под обуви. Долго боялась, что по дороге отвалится заборчик или помнётся крыша. В зале пахло краской, бумагой и свежим линолеумом. Работы стояли на длинных столах: вышитые картины, деревянные шкатулки, вязаные игрушки, расписные тарелки. Её домик поставили возле окна.
– Какой тёплый, – сказала женщина из комиссии. – Прямо хочется внутрь заглянуть.
– Там колокольчик работает, – почему-то смутилась Софья Петровна.
Женщина осторожно тронула крошечную ниточку. Колокольчик звякнул тихо-тихо.
– Чудо.
Софья Петровна отошла к стене. Ей не хотелось стоять рядом и слушать похвалы. Хотелось просто смотреть, как люди наклоняются к её домику, улыбаются, замечают мелочи. Не спрашивают, кому его можно отдать. Не требуют срочно. Не называют картоном.
Карина пришла ближе к концу просмотра. Софья Петровна увидела её не сразу. Сначала услышала Сёму.
– Баб Соня!
Он бежал через зал, размахивая руками. Карина шла следом, напряжённая, с сумкой на плече. Глеб держался чуть позади.
Сёма остановился у домика.
– Это он? Тот самый?
– Тот самый.
– А можно звонить?
Софья Петровна посмотрела на Карину. Та отвела глаза, потом всё-таки сказала:
– Спроси у бабушки.
Не «возьми», не «потрогай», не «да ладно, ему же интересно». Спроси.
Сёма повернулся к Софье Петровне.
– Можно позвонить?
– Можно. Аккуратно.
Он осторожно тронул ниточку. Колокольчик звякнул, и мальчик засиял.
– Он как настоящий!
– Потому что настоящий. Просто маленький.
Карина стояла рядом, молча разглядывая домик. Потом тихо сказала:
– У Сёмы гаражный дом получился смешной.
– Глеб рассказывал.
– Он сам половину приклеил. Криво, конечно.
– Зато сам.
Карина кивнула. Слова давались ей трудно, это было видно. Она привыкла говорить резко, уверенно, сверху. А сейчас будто искала новый язык.
– Я тогда перегнула.
Софья Петровна не стала облегчать ей задачу молчанием.
– Перегнула.
– И с домиком, и вообще.
– Да.
Карина сжала ручку сумки.
– Я не знаю, как правильно теперь говорить.
– Начни с простого.
– С какого?
– С просьбы. Не с требования.
Карина посмотрела на неё. В глазах мелькнуло раздражение, но быстро погасло.
– Хорошо. Можно мы после выставки зайдём к вам? Ненадолго. Сёма хочет показать свой гаражный дом. Он в машине.
Софья Петровна впервые за много лет не стала отвечать сразу. Подумала. Прислушалась к себе. Не к вине, не к страху, не к привычке, а к обычному человеческому желанию.
– Можно. Ненадолго.
Сёма подпрыгнул.
– Я ещё печенье принесу! У нас осталось.
– Печенье приветствуется.
Глеб улыбнулся, но ничего не сказал. И правильно. Не всё надо сглаживать словами.
Домик на выставке отметили не главным призом, а специальной благодарностью «за внимание к деталям». Софья Петровна взяла маленький диплом с плотной синей печатью и вдруг поняла, что рада. Не потому, что её оценили. А потому, что работа дошла туда, куда была предназначена. Не на чужой конкурс, не под чужую фамилию, не как быстрый выход из чужой ситуации. Она дошла своим ходом.
Дома Сёма разложил на полу свой гаражный дом. Крыша у него действительно косила, машины стояли прямо на стенах, труба была больше двери. Но мальчик рассказывал о нём с таким восторгом, что Софья Петровна слушала серьёзно.
– Тут машины спят. Тут они едят бензин. А тут у них окно, чтобы смотреть на дорогу.
– Хороший дом, – сказала она. – Видно, что ты сам придумал.
Карина сидела на краю кресла и молчала. Потом достала из сумки маленький пакет.
– Это вам. То есть тебе.
Софья Петровна взяла пакет. Внутри лежал набор тонких кистей.
– Я не знала, какие нужны, – сказала Карина. – Продавщица помогла выбрать.
– Спасибо.
– Я не вместо извинения. Просто… для домиков.
Софья Петровна коснулась пальцами деревянных ручек. Кисти были хорошие. Не слишком дорогие, но настоящие.
– Пригодятся.
Карина выдохнула, будто боялась, что подарок вернут.
Перед уходом Сёма подбежал к большому домику, который Софья Петровна поставила на отдельную полку у окна. Постоял, сцепив руки за спиной.
– Баб Соня, а если я потом захочу посмотреть, мне надо звонить?
– В колокольчик?
– Нет. Тебе. По телефону. Чтобы спросить.
Софья Петровна посмотрела на Карину. Та услышала. Опустила глаза, потом сказала:
– Да, Сём. Сначала спрашиваем.
Мальчик кивнул с важным видом.
Когда дверь за ними закрылась, Софья Петровна не бросилась убирать чашки, не стала сразу проверять, не унесли ли что-нибудь, не начала мысленно оправдывать сказанное. Она подошла к полке и поставила рядом с домиком две вещи: диплом с выставки и новый набор кистей.
Потом взяла маленький лист плотной бумаги и написала аккуратно, своим ровным почерком: «Сначала звонить». Подумала, улыбнулась и прикрепила табличку возле крошечной двери.
Это была не обида и не наказание. Просто правило дома, который она наконец достроила для себя.
Фраза «ты мне не дочь» не сделала Карину чужой за одну минуту и не стёрла прожитые годы. Но она сняла с Софьи Петровны обязанность стоять с открытыми руками там, где к ней приходили без стука. Теперь даже в маленький картонный домик входили только после звонка. А в её жизнь – только после просьбы.
Как вы думаете, можно ли считать человека родным, если он вспоминает о родстве только тогда, когда ему нужна помощь?