В ту ночь я ушёл спать в гостиную из-за запаха.
Карина вернулась с очередного клуба под утро, легла рядом, и от неё тянуло чем-то таким, что я не смог разобрать и от чего у меня внутри всё переворачивалось. Не духи — духи я знал, я сам их и покупал. И не перегар, перегар бы я простил. Что-то сладковатое, чужое, въевшееся в волосы. Я полежал, послушал, как она дышит, потом тихо взял подушку и спустился вниз. Постелил себе на диване в комнате отдыха, на цоколе. И до самого света смотрел в потолок и думал, что, может, мне просто кажется. Я тогда много чего предпочитал не видеть. Сейчас понимаю, что было очень опрометчиво с моей стороны.
Дом этот, таунхаус в посёлке за Кстовом, я купил ещё до неё. Бэкенд на удалёнке кормит неплохо, я лет восемь до свадьбы пахал на московскую контору, потом на одну зарубежную, и к тридцати скопил на своё жильё, без ипотеки, целиком. Два этажа, цоколь, маленький двор. Я люблю тишину, люблю по выходным повозиться во дворе, пожарить что-нибудь на гриле, посидеть с женой, ничего не делая. Простые вещи. Я из тех, кому для счастья нужно немного на самом деле. И казалось, жизнь свою организовал под эти скромные нужды замечательно.
С Кариной мы познакомились в универе, на гуманитарном. Она была яркая, громкая, всегда в центре. Я — нет. Погружен был в учёбу, и скорее походил на ботана. Тихо влюбился и тихо ждал, пока она меня заметит. Заметила она меня, как я сейчас догадываюсь, году на пятом — примерно тогда же, когда у меня появилась первая нормальная зарплата.
Но от своих привычек красивой и востребованной девушки Карина не отказалась и в браке со мной. Кажду субботу она уходила на "девичник". Каждую неделю: подруги, клуб, такси туда, такси обратно, наряды. Я однажды посчитал по выпискам, сколько за полгода ушло с моих карт на эти её выходные — вышло под шестьсот тысяч. Я сидел и пересчитывал, думал, ошибся. Но нет.
Еще она взяла себе дорогую машину в лизинг — «Мерседес», белый, маленький такой кроссовер. Платёж почти сжирал её собственную зарплату из салона красоты, где она была не пойми кем, администратором не администратором. А лизинг ей насоветовала Лера, главная среди её стаи подружаек.
— Это финансово грамотно, — объясняла мне Карина, разглядывая себя в зеркале прихожей. — Лера говорит, так все умные и богатые люди делают. Налоги, всё такое.
— Карин, машина по итогу не твоя будет. Ты её три года оплачиваешь, а в конце ещё выкупной платёж, и он там конский.
— Ты вообще в этом не разбираешься. — Она поправила воротник. — Зато не как у всех.
Я разбирался. Но спорить было бесполезно. Скажешь слово — получишь два часа про то, какой я мелочный.
Это вообще было её любимое. Токсичный, ревнивый, неуверенный в себе. Я как-то по-человечески предложил присоединиться к ней на её четверговые фитнесс-пробежки — у неё был, видите ли, лучший друг детства Тимур, и они раз в неделю бегали по набережной, вдвоём. Я сказал: давай втроём, я тоже хочу подышать, познакомиться с твоим школьным другом.
— Кирилл. — Она посмотрела на меня, как на ребёнка, который попросил конфету перед сном. — Это нездорóво. Ты понимаешь, что это нездоровая ревность? У меня должно быть личное пространство. У меня своя жизнь была до тебя и я хочу оставить себе там островок.
И всё. Я и замолчал. Думаете, я не понимал, как это выглядит со стороны? Понимал. Просто очень не хотел скандала. Мне казалось, если я не буду дёргаться, всё рассосётся само. Самое смешное, что себя я тоже считал неуверенным — потому что она мне это повторяла так часто, что я поверил.
Я ведь и в мелочах под неё ложился. Помню, перед одним девичником она крутилась у зеркала, я подошёл, обнял со спины. Она аккуратно сняла мои руки.
— Кирюш, ну куда ты лезешь, ты мне так всё платье помнёшь.
— Может, останешься сегодня? Не пойдешь никуда? Кино посмотрим.
— Ой, опять начинается. — Она даже не обернулась, красила губы. — Ты пойми, у меня тоже должна быть жизнь. Я не вещь твоя, чтобы по выходным дома сидеть. Девочки ждут. Я что, хуже всех?
— Я не говорю, что ты вещь. Я говорю, что соскучился и девочки никуда не денутся.
— Соскучился он. — Вот тут она обернулась и посмотрела так, будто я ей счёт за коммуналку принёс не вовремя. — Знаешь, в чём твоя проблема? Ты вцепился в меня и душишь. Нормальный мужик радуется, когда у жены своя компания, она сваливает и он может дома один отдохнуть на диване с пивом. А ты как бабка. — Подхватила сумочку. — Всё, ушла. Не жди, я поздно.
И ушла. А я остался стоять в прихожей, и самое поганое — я ведь почти поверил, что и правда душу. Что это я неправильный.
К тому моменту я ещё и набрал лишний вес. Сидячая работа, нервы, я заедал всё это по ночам, отрастил живот, и когда она уходила вся такая на каблуках, а я оставался в растянутой футболке перед монитором, мне делалось совсем погано. Вот тут она была права в одном: уверенности во мне было — ноль.
В общем, девичники эти, по-хорошему, надо было заканчивать. Деньги — это полбеды, деньги я зарабатывал. Беда была в том, что единственный наш общий выходной она тратила на клуб и на свою стаю подружек, а потом весь следующий день отлёживалась с похмельем, отвернувшись к стене. И я придумал что делать!
Предложил ей: давай я буду давать тебе на девичники даже больше, чем ты сейчас тратишь, но при условии, что вы собираетесь у нас дома, внизу, в комнате отдыха. Я думал так: дома — значит, при мне, значит, никто ей в клубе коктейли не покупает, не пристаёт, значит, хоть так спокойнее.
Она согласилась подозрительно быстро. И поставила своё условие:
— Хорошо. Но ты в эти вечера ложишься рано и сидишь наверху не с нами. Девочкам нужно, чтобы было свободно. Без мужика над душой.
Я согласился. В своём собственном доме согласился уходить спать пораньше, чтобы не мешать. Сейчас даже выговорить стыдно.
А потом я сделал то, чем не горжусь, но в чём не раскаиваюсь.
У меня валялся старый телефон, рабочая «звонилка» на запчасти. Я поставил на него диктофон, проверил днём, как пишет, прогнал уровни — слышимость нормальная по всей комнате. Зарядил, поставил беззвучный, сунул за барную стойку внизу, в щель между тумбой и стеной. Чтобы послушать о чем они там трещат. Я и сам не знал, что хочу услышать. И лучше бы не знал вообще.
Вечером пришли девочки — Лера, Жанна, Света. Я наверху лёг с книжкой, которую, естественно, и не собирался читать. В полночь снизу ещё доносился смех. Я уснул под этот смех.
А наутро она дрыхла, а я скачал запись на ноутбук и надел наушники.
Я не буду пересказывать всё. Скажу одно: если кто-то ещё думает, что мужики в раздевалке — это дно, послушайте женский девичник без свидетелей. Они сперва перемывали косточки какой-то Оле, которая в тот вечер не пришла, потому что хотела побыть с мужем.
— Да эта корова, — это Света, у неё голос такой, въедливый, — она реально сказала, что лучше дома с Вадиком посидит. С Вадиком! Жирная овца, кому ты нужна со своим Вадиком.
— Ой, ну она всегда была никакая, — это Лера, лениво. — Сама себя утопила в семейном болоте с этим бегемотом Вадиком. Борщи ему варит как овца.
— Так ей и надо, — это уже Карина, моя жена, со смешком. — Цепляется за него, как утопающий. Жалкое зрелище. Хоть бы раз для себя пожила.
И ржач. Не злой даже — будничный. Будто так и надо. Я слушал, как моя жена называет жалким человека, который просто хотел побыть с мужем, и думал: а я-то у неё, выходит, кто. Тоже Вадик, тоже бегемот? Тоже жалкое зрелище?
Потом Жанна стала рассказывать. Жанна — это отдельная история. Она с придыханием поведала, что недели три назад сняла кого-то в клубе, на одну ночь, и что-то там подцепила. Я не врач, в диагнозах не силён, но по тому, как она описывала, как её гоняют по анализам, было ясно — что-то по этому самому делу, лечится уже третью неделю.
— И прикол в том, — заливалась Жанна, — что Денису я гоню, что голова болит. Уже три недели «голова болит» и поэтому нам нельзя! А он, лапочка, терпит и чаю мне приносит, грелку. Сидит рядом гладит. А я нагружаю его, что бы и еду мне готовил, такая мигрень сильная!
И тут они зашлись. По-настоящему. Лера аж завизжала от восторга.
— Не, ну это талант! Три недели собственного мужа динамить! Мне бы так!
— А чего, — это снова Лера, уже деловито, — отмазка номер один, всегда работает. Я Артёму вообще говорю, что цикл сбился. Он же не полезет проверять. Они в этом ни бум-бум. Главное лицо сделать страдальческое и за живот схватиться.
— Не-не, а мой полезет, — вставила Света. — Мой дурак заботливый, но уж очень до этого дела охочий! Его бы энергию да чтобы так деньги зарабатывал... — и опять хохот, на полуслове, я даже не разобрал конца.
Понимаете, я сидел и ждал хоть капли — ну, неловкости, что ли. Чтобы хоть одна сказала: девки, ну вы чего. Ни одна. Им было весело. Им было искренне, по-настоящему весело от того, что хорошие мужики ходят вокруг них дураками.
А потом Лера предложила игру эту «правду или действие». И я, идиот, в наушниках подумал: ну хоть что-то детское, безобидное.
Я не буду повторять, что они спрашивали друг у друга. Скажу только про Каринины ходы.
Сначала её спросили — у кого, мол, больше, у мужа или у твоего Тимура. Карина засмущалась так, кокетливо, и сказала: у Тимура. Я сидел и тупо думал: подожди, Тимур же тебе школьный друг. Лучший друг. Откуда ты вообще знаешь, кто у него больше. И сам же себе ответил. По четвергам, наверное, и узнаёт. На пробежках.
Дальше — больше. Её спросили, насколько больше. Она хохотнула и сказала: ну, раза в полтора-два. Жанна заорала: «Врёшь!» — а Карина: «Даже не надейся, что поделюсь проверить, ты не в его вкусе!»
А на последнем круге Лера ей загадала действие: позвони, говорит, Тимуру прямо сейчас, по громкой, и попроси его таким голоском напомнить тебе три самых ваших памятных раза.
И Карина набрала. По громкой.
Я слышал гудки. Я слышал, как он ответил — сонный, довольный собой голос, — и как она заговорила. И в этот момент кто-то из девочек, по-моему Света, спросила:
— А муж-то где? Не слышит?
И Карина сказала — тихо, прикрыв трубку:
— Тс-с. Кирилл наверху сидит и наверное...
И, судя по тому, как они засмеялись, что-то ещё показала рукой.
Кирилл наверху, ага.
Я снял наушники. Потом надел обратно и отмотал на эти два слова. Послушал ещё раз. И ещё. «Кирилл наверху». Голос ровный, чуть раздражённый, будто я — сквозняк, форточку прикрыть. Я сидел в этом наушнике, а за окном уже совсем рассвело, и во дворе сосед заводил свою «Ниву», она у него заводится с третьего раза, я это движение каждое утро слышу. И вот под эту «Ниву» я и досидел до конца записи. Не помню, плакал или нет. Кажется, нет. Кажется, я просто очень долго ничего не делал. Просто сидел.
Она проснулась к обеду. Спустилась на кухню в халате, помятая.
— Ты чего такой? — спросила, наливая себе воды. — Опять что-то на работе?
— Угу, — сказал я. — Небольшие проблемки, беэкап слетел.
— Господи, вечно у тебя что-то опять. Не можешь сразу сделать нормально, — Она ушла обратно наверх досыпать.
«Опять». Вот это «опять» меня и доконало, хотя, казалось бы, после ночи доканывать было уже нечем. Сколько же раз я сидел вот так, серый, и она проходила мимо с этим своим «опять».
Я не стал ничего говорить. Ни в тот день, ни на следующий. Думаете, духу не хватило? Не в этом дело. Просто говорить было уже не с кем. Тот человек, с которым я хотел бы это обсудить, в её лице кончился. Может, его и не было никогда — был мой собственный, которого я себе придумал на пятом курсе.
В понедельник, пока она была на работе, я отвязал её карту-довесок от моего счёта — ту, с которой шли клубы и наряды. Отключил автоплатежи, которые висели на мне: её страховку, её подписки, и — главное — то, чем я по доброте душевной подкидывал на её лизинг, когда ей не хватало. Дома собрал всю наличку, до бумажки. Забрал в папку документы: на дом, выписку из реестра, договор, по которому я этот дом купил за три года до свадьбы, налоговые за все годы, чеки на дорогие покупки, остальную мелочь. Сложил в рюкзак.
Кстати про дом. Был у нас, как Карина любила говорить, «современный» брачный договор — её же идея. Лера, опять Лера, насоветовала: у нас, мол, всё раздельно, по-взрослому, чтобы никто ни на кого не претендовал. Карина тогда так гордилась, такая прогрессивная, всё повторяла «моя зарплата — это моя. За машину плачу из неё, а значит машина тоже моя.». Я подписал не глядя, мне было всё равно. Я ж не из-за машины женился.
А вышло вот что. Дом — мой, добрачный. По закону он и так бы остался мой, договор там был и не нужен, но раз она сама хотела «всё раздельно» — пусть будет совсем раздельно. Лизинг — на ней, это её личный долг, целиком. Машина не её и никогда не станет её, потому что сейчас материальная подпитка с моей стороны закончится. Своя жизнь — так своя жизнь.
Вечером того дня она спала, отвернувшись к стене. Я постоял в дверях спальни. Хотел что-то почувствовать и не почувствовал почти ничего. Спустился, взял рюкзак с документами, сумку с вещами, ключи. И поехал к юристу.
С ней я после этого не разговаривал. Вообще. Все вопросы — через адвоката. Она писала, звонила — сначала зло, требовательно, «ты что себе позволяешь», потом, когда дошло, что счета пустые и дом не делится, — уже по-другому. Лапочка, маленький, давай поговорим, я всё объясню, ты всё не так понял. Заготовленным голоском, тем самым, которым она в трубку Тимуру ворковала. Я не отвечал. Адвокату пересылал голосовухи, и всё.
Тимур, кстати, испарился первым. Как только запахло не лёгкими прогулками по четвергам, а реальным разводом, скандалом и её долгами, лучший друг сделался очень занятым человеком. Я даже не удивился.
Развелись быстро. Делить было нечего: у меня — моё добрачное, у неё — её лизинг. Из дома она съехала к матери. Подружки поначалу гудели вокруг неё, как водится, а потом началт рассасываться — у Леры свои дела, у Светы свои, у каждой ж своя жизнь, как они любят. Жанну, я краем уха слышал, муж в итоге тоже выставил, но это уже не моё кино.
Стало тихо. Я первое время всё ждал, что эта тишина будет давить, но нет, одному отлично. Кстати, в комнату отдыха я месяца три не спускался вообще, а потом спустился, отодвинул тумбу у бара и достал тот старый телефон — он так там всё это время и пролежал, был уж разряженный.
Я постоял с ним в руке. Думал, оставить — мало ли, адвокат говорил, может пригодиться. А потом стёр запись и отнёс телефон в ящик с зарядками, к остальному хламу. Смаковать это, переслушивать, кому-то показывать — нет уж. Я не Тимур.