Богатый стыдится бедного. Именно так — не завидует, не осуждает, а стыдится. Немецкий философ Вальтер Шубарт в начале XX века написал об этом прямо: среди европейцев бедный смотрит на богатого с завистью, среди русских — богатый смотрит на бедного со стыдом. Странно? Только на первый взгляд.
Потому что в русской традиции стыд работал совсем не так, как мы привыкли думать. Он не был инструментом социального давления. Он был внутренним компасом. И предки знали о нём кое-что такое, что мы, кажется, давно забыли.
Начнём с самого неожиданного: с волос.
Сегодня стрижка, цвет, укладка — личное дело каждой. Но если перенести современную женщину на улицу русского города XII века, первое, что вызвало бы настоящий скандал, — не короткое платье и даже не брюки. А непокрытая голова.
Для замужней женщины появиться без платка означало одно слово: срам. Отсюда и выражение «опростоволоситься» — остаться с непокрытыми, «простыми» волосами. Это не просто слово из старого словаря. Это слово с историей.
Дело было не в скромности ради скромности. Волосы — особенно длинная коса — считались средоточием жизненной силы женщины. В преданиях распущенные волосы принадлежали ведьмам, колдуньям, тем, кто открыт для нечистой силы. С принятием христианства добавился религиозный пласт: молиться с непокрытой головой было нельзя. А срезать косу насильно считалось одним из тяжелейших наказаний — наравне с телесным.
Вот где начинается парадокс. Волосы прятали не потому, что они некрасивы. А потому что они слишком сильны.
Точно так же прятали чувства.
Публичное объятие, поцелуй, даже просто рука в руке — всё это на Руси считалось интимным жестом, предназначенным для закрытых стен. Обнять другого означало буквально «владеть» им. Показывать свою власть над женщиной публично — позор для мужчины, не торжество.
Интересно другое: объятия между мужчинами были куда более приняты. Крепкое объятие при встрече выполняло вполне практическую функцию — проверить, не спрятано ли за спиной оружие. Такова была эпоха.
Автор «Повести временных лет», описывая, как послы предлагали князю Владимиру принять ислам и обещали ему все телесные радости рая, в XII веке написал откровенно: «О другом же, о чём говорили, писать стыдно». Просто поставил точку. Отказался воспроизводить даже пересказ.
Философ Николай Лосский потом объяснял это так: в русском сознании даже законная, освящённая браком телесность содержала «момент несовершенства» — нечто животное, о чём порядочные люди вслух не говорят.
Это не ханжество. Это особая чувствительность к границам между священным и бытовым.
Жизненный путь женщины был строго очерчен: из отцовского дома — в дом мужа. Никаких «переходных периодов», никакого одиночного проживания. «Домострой» — знаменитый свод правил XVI века — предписывал женщине угождать Богу и мужу. Всё. Самостоятельная, незамужняя женщина была нонсенсом, допустимым разве что для вдовы.
Развод теоретически существовал. Церковный устав его предусматривал. Но на практике — почти невозможен. Расторгнуть брак мог, как правило, мужчина: при доказанной измене, воровстве жены, или если та знала о готовящемся покушении на мужа и промолчала.
У женщин оснований было чуть больше, чем принято думать: импотенция мужа, его длительное безвестное отсутствие, уход в монастырь. Но даже если развод случался, наступало самое страшное — все вокруг узнавали о его причинах. И вот этого публичного позора избегали любой ценой.
Не меньшим грехом считалось и пьянство в будни.
До XVI века крепких напитков на Руси фактически не было: пиво, брага, медовуха — всё домашнее, к праздникам. На пиру пускали общую братину по кругу, и каждый делал буквально несколько глотков. Это был ритуал единения, а не способ расслабиться после рабочей недели. Выпить в будний день — значит предпочесть праздность труду. На такого человека косились всей деревней. А значит — и на всю его семью.
Но это всё — стыд бытовой, поверхностный. Был другой.
Владимир Мономах в своём «Поучении детям» — написанном в начале XII века — наставлял сыновей: не лениться, чтить старших, не убивать «никакой христианской души». И добавлял просто: «Тогда мне не будет стыдно, и вам будет хорошо». Стыд перед Богом и потомками. Не перед соседями — перед вечностью.
Герцен в «Былом и думах» описывал случай, который я не могу забыть. Старика приговорили к телесному наказанию. По ошибке его отпустили, так и не наказав. И что же сделал старик? Сам пришёл обратно. Требовал наказания. Не потому что боялся последствий — а потому что совесть не давала покоя. Вина без наказания жгла сильнее, чем наказание без вины.
Это и есть тот самый внутренний стыд. Не социальный, не показной — нравственный.
Стыдились и жестокости. Революционер Дебогорий-Мокриевич вспоминал казнь народника Лизогуба в 1879 году — человека, который лишь финансировал движение и не был причастен к насилию. По свидетельству очевидца, судьи стояли бледные, глаза опущены. Им было стыдно. Тем самым, кто подписал приговор.
И наконец — самое неожиданное. Стыд за богатство.
Литературовед Николай Михайловский ввёл понятие «кающийся дворянин» — человек, которому невыносимо стыдно за привилегии, доставшиеся по рождению. Это не абстрактная фигура речи. Морозовы, Третьяковы, Рябушинские — промышленники с колоссальными капиталами — жертвовали на больницы, приюты, богадельни, создавали галереи и театры, доступные всем. Не из пиара. Из того самого стыда.
Достоевский писал прямо: он не может одобрить строй, при котором десять процентов населения живут в достатке, а остальные едва выживают.
Шубарт сформулировал точнее всех: в русском сознании «собственность владеет нами», а в богатстве «задыхается духовная свобода».
Была и обратная сторона этого стыда — совсем уж курьёзная. Стыд за то, что ты русский.
Критик Василий Боткин, приехав в Париж, по воспоминаниям жены Некрасова Авдотьи Панаевой, впадал в панику от одной мысли, что его примут за варвара. На улице говорил только по-французски. В кафе тащил в карман куски сахара, объясняя: «Стыдиться европейской экономности не следует». Человек, который стыдился не поступка — а происхождения.
Это отдельная история, и она тоже русская.
Если подумать — почти каждая наша привычка вступает в прямое противоречие с обычаями предков. Мы выходим замуж когда хотим и разводимся когда нужно. Стрижёмся как вздумается. Выпиваем в пятницу без ощущения греха. Живём одни и считаем это нормой.
Мир изменился. Многое из того, что казалось незыблемым — оказалось просто устаревшим.
Но вот что интересно. Тот стыд, что описывал Мономах, — за несправедливость, за чужую беду, за собственную нечестность — никуда не делся. Он просто стал тише.
Может, это и есть то, о чём говорил Владимир Соловьёв, называя стыд одним из трёх атрибутов человеческой природы. Не страх наказания. Не оглядка на соседей. А что-то, что живёт внутри и не даёт покоя — даже когда никто не смотрит.
Это, пожалуй, и есть самое русское из всего перечисленного.