В понедельник мама прислала фотографию: синяя сумка через плечо, средняя, на молнии, в руке у мамы у магазинного зеркала. Подпись: «Купила. Думала будет глаз радовать — а это просто сумка. Но синяя, как ты велела».
Я ответила «отлично». Поставила улыбку. Мама поставила лайк и больше не писала.
Я весь понедельник носила в себе хорошее настроение. Дима спросил вечером — чего ты тихая, я сказала, что мама записалась на английский, и мне как-то от этого светлее. Дима кивнул, не углубляясь — он у меня про английский ничего не понимает, для него это просто факт.
Во вторник с утра я ждала семи вечера, как ждут чужой свадьбы — не своё событие, но участвуешь. На работе листала каталог рассеянно. Светка спросила, не заболела ли я. Я сказала — нет, у мамы сегодня первое занятие, нервничаю за неё.
В пять часов на телефоне высветилось «Мама». Я сидела между двумя стеллажами в дальнем углу, расставляла Голсуорси. Подняла трубку.
— Нинуш, я не пойду на эти курсы. Я тебе сейчас всё объясню. Только не перебивай.
Я села прямо на пол между стеллажами. Голсуорси положила рядом, корешком вверх.
— Слушаю, мам.
— Я три ночи не спала. С воскресенья. Лежу и думаю — что я делаю. Зачем я согласилась. И на третью ночь, под утро, мне стало ясно. Я согласилась, потому что ты хотела, чтобы я согласилась. Ты приехала, переживала, искала школу при мне, оплатила. Я не могла сказать «нет» — у тебя было такое лицо. И ещё потому, что мне самой было стыдно за разговор. Что я тебе про больницу рассказала. Мне хотелось как-то это закрыть. И я решила — закроем тем, что я пойду. Это была неправильная мысль.
Я молчала.
— Нин, английский — это твоя идея для меня. Хорошая идея. Но не моя. Я в воскресенье когда тебе сказала «ладно, запиши» — я в ту минуту хотела. А ночью лежала и поняла, что это «хотение» — оно про тебя. Не про меня. Мне сейчас английский не нужен. Мне нужно совсем другое.
— Что?
— Я ещё не знаю. Я с этим разбираюсь. Может, мне просто нужно дожить эту весну без новых задач. Может, мне нужно поехать на дачу одной на неделю, как Зина мне когда-то предлагала, а я отказалась. Может, нужно начать ходить в бассейн при ЖЭКе — там пенсионерам бесплатно по утрам. Я не знаю, Нин. Знаю только, что курсы — это не то.
Я смотрела на корешок Голсуорси. На нём была наклейка с инвентарным номером, я её приклеивала года три назад, край уже отошёл.
— Мам, ты не пойдёшь даже на пробное?
— Не пойду. Я в школу позвонила утром, отказалась. Они сказали — у нас политика, первое занятие оплаченное не возвращается, остальное вернём. Я согласилась. Завтра пришлют тебе разницу обратно.
— Мам, мне эти деньги не…
— Нин. Подожди. Я не про деньги тебя сейчас прошу понять. Я прошу не обидеться. Ты в воскресенье очень мне помогла. Но не курсами помогла. Ты меня выслушала. Это редко бывает, когда взрослая дочь слушает мать без поправок и без советов. Ты выслушала. И всё. Этого хватило.
Я снова молчала. Кто-то в другом конце зала прошёл мимо, шаги стихли — наверно, Светка повела читателя к младшим классикам.
— Мам, я тебе сейчас одну вещь скажу, и тоже не перебивай.
— Слушаю.
— Я хотела возразить. Прямо сейчас, когда ты говорила. У меня в горле было — мам, ну как же, ты обещала, мы договорились, ты сама выбрала. У меня всё это поднималось. А потом, пока ты говорила, оно опустилось. Потому что я поняла — это во мне моё, не твоё. Я хочу, чтобы ты пошла, потому что мне будет приятно, что ты пошла. А тебе будет противно.
— Не противно. Просто не нужно.
— Ну, не нужно. Это твоё право.
— Спасибо, Нин.
— Не за что.
Положили трубки. Я ещё минут пять сидела на полу. Голсуорси лежал рядом, корешком вверх. Я его взяла, поставила на полку — не на свою, а на соседнюю, неправильную. Потом заметила, переставила.
Вышла к Светке. Она посмотрела на меня.
— Что у мамы?
— Светк, отказалась она от курсов. Передумала.
Светка кивнула.
— Нин, это хорошо. Это значит, она тебя не боится.
— В каком смысле?
— В том, что отказала. Моя мама мне за всю жизнь напрямую не отказала ни в одном моём предложении. Соглашается, потом тихо саботирует. Это хуже. А твоя — сказала «нет» и объяснила. Это нормальные отношения.
Я молча налила нам обеим чай в библиотечной подсобке. Сидели минут пятнадцать, говорили про её племянника, который сдаёт ОГЭ. Про мамин английский больше не вспоминали.
Домой я ехала на метро. В вагоне на скамейке напротив сидела пожилая женщина в зелёном пальто, с авоськой, в которой лежали морковка, лук и пакет молока. Она смотрела в одну точку перед собой и иногда чуть-чуть кивала собственным мыслям. Я представила, что это могла бы быть моя мама лет через десять — едет с рынка, не торопится, в своих мыслях. И мне эта картинка понравилась больше, чем мама за партой в школе на Маросейке. Я первый раз с воскресенья почувствовала, что отпускаю.
Дома Дима сидел на кухне, ел макароны прямо из кастрюли вилкой. Увидел меня.
— Что мама?
— Передумала. Отказалась от курсов.
Дима пожевал, проглотил.
— Молодец.
— Ты так считаешь?
— Я считаю, что если человеку нужно — он идёт. Если уговаривают — это не его. Лучше передумать сейчас, чем три месяца тащиться через силу.
— Дим, ты у меня иногда умный.
— Иногда. — Подмигнул, продолжил есть макароны.
Вечером я открыла Зинину тетрадь. Не на странице про английский — наугад, в другом месте. Запись была от октября девяносто шестого, я её раньше не читала.
«Лида сегодня сказала — мама, ты опять мне советуешь. Я молчала. Она была права. Я ей дала совет, который ей не нужен. Я три дня не вмешивалась — это для меня было непросто, рука тянулась к телефону. Не позвонила. Через три дня она позвонила сама и сказала — мам, я разобралась. Я переспросила — точно? Она засмеялась — точно. И всё».
Я перечитала. У Зины были такие записи — короткие, как будто она их делала наскоро. Часто без морали в конце. Эта была без морали.
Закрыла. Поставила обратно. На полке между тетрадями была пыль — я провела пальцем, осталась тёмная полоса. Завтра протру.
В половине одиннадцатого мама написала смс — «Спасибо тебе, Нинуш. Спокойной ночи».
Я ответила «спокойной ночи». Лайк не поставила — это её формат, не мой.
В субботу мама приехала к нам без предупреждения, в полдень. С пирогом — капустным, который я люблю. Сказала, что была в районе у Лиды Михайловны (та переехала в Москву на неделю к врачу), решила заехать. Тамара в это время как раз была у нас, пришла часом раньше — мы пили чай вдвоём.
Я поставила третий стул. Мама села. Тамара ей кивнула — они с мамой друг другу нравятся, разговаривают редко, но тепло. Я разрезала пирог. Каждой по куску, мне самой кусок поменьше.
Соня вбежала, увидела бабушку, обняла, спросила «бабушк, а ты с пирогом», получила кусок, убежала. Кирилл пришёл из своей комнаты, поздоровался, сел поел молча, ушёл. У нас всегда так на выходных — мимоходом.
Мама с Тамарой говорили про какой-то рецепт — кажется, про то, как солить огурцы без уксуса. Я слушала, не вмешивалась. Подумала, что мне хорошо, что они обе у меня на кухне. Тамара постукивала пальцами по столу — спорила с мамой про количество чеснока. Мама не уступала.
В половине третьего мама засобиралась. В прихожей я ей помогла надеть плащ. Она обернулась, поправила воротник.
— Нинуш, я тебе одно скажу.
— Скажи.
— Я в среду в бассейн пошла. Записалась на абонемент на месяц. Утром по средам, пенсионерский, в нашем ЖЭКе. Сегодня вторая среда уже.
— И как?
— Холодно. Долго раздеваться. Но в воде хорошо. Я плаваю двадцать минут на спине, отдыхаю, ещё пятнадцать. Потом сижу в шапочке на бортике и смотрю, как другие бабки плавают. Их там шесть человек.
— Мам, это здорово.
— Я не для здорово. Я для себя.
— Я понимаю.
Она вышла. Я закрыла дверь. Постояла у косяка.
На столе осталась тарелка с недоеденным пирогом — Тамара свой кусок не доела. Я её принесла на кухню, поставила накрытую полотенцем, чтобы вечером Кирилл взял.
В половине пятого Тамара тоже ушла. Я мыла посуду, в окно видно было, как она садится в подъехавшее такси — она в последнее время на такси чаще, чем сама за рулём, говорит, что не каждый день надо.
Дима пришёл из гаража поздно, с чёрными руками. Помыл, сел ужинать. Я ему рассказала про мамин бассейн. Он засмеялся.
— Нин, у нас в семье — все на старости лет за что-то новое берутся. Тамара за руль. Мама твоя в бассейн. У меня скоро тоже что-нибудь начнётся.
— А что начнётся?
— Не знаю. Может, гитару возьму.
— Ты на гитаре играешь?
— Нет. Поэтому и возьму.
Я налила ему чай. Он сидел и ел гречку с подливкой — я её сегодня сварила, не доела сама, оставила ему. Гречка чуть остыла, но он не разогревал, ел так.
Зинину тетрадь я перед сном не открывала. Поставила её повыше, на полку, где другие книжки мои — те, к которым не каждый день возвращаюсь.