Вечерние сумерки опускались на город, превращая окна многоэтажек в тусклые золотистые прямоугольники.
В небольшой двушке на седьмом этаже пахло ужином. Ольга, женщина тридцати пяти лет с усталыми глазами, раскладывала по тарелкам гречку с котлетами, пока её муж, Сергей, проверял домашнее задание у дочери-первоклассницы.
Телефонный звонок разорвал тишину. Ольга глянула на экран и вздохнула, увидев мать, но не потому что не хотела говорить, а потому что за последние две недели звонки матери стали напоминать не разговор, а допрос с пристрастием.
— Алло, мамуль, — мягко начала Оля, пытаясь вложить в голос как можно больше тепла. — Как ты?
— Как-как… Ноги не ходят, давление скачет, аптеки разорили меня вконец, — голос Галины Петровны звучал с той особой нотой обиды на весь мир, которую Ольга знала с детства. — А ты бы хоть спросила, жива я там или нет.
— Я утром звонила, ты сказала, что голова болит, я тебе «Цитрамон» советовала…
— Ах, «Цитрамон»! — Галина Петровна перешла в атаку. — Ты бы лучше о брате подумала. О родном брате, между прочим!
Ольга замерла с половником в руке. Сергей поднял голову от тетради, его взгляд стал внимательным. Дочка, Соня, перестала жевать, почувствовав, как в воздухе повисла тишина.
— Что с Витей? — осторожно спросила Оля, хотя догадывалась.
Она всегда догадывалась, когда речь заходила о младшем брате, которому было тридцати два года.
— А то ты не знаешь! — запричитала мать. — Коллекторы эти, ироды, звонят, угрожают. Он уже волком воет. К ночи не знает, где ему голову преклонить.
— Мам, он взял кредит на очередной свой «беспроигрышный» бизнес? Тот самый, с перепродажей китайских телефонов? Я предупреждала.
— Не смей осуждать! Он предприниматель, риск — дело благородное. Не всем в конторе сидеть, как ты, перекладывать бумажки с места на место. Ты думаешь, легко ему? А ты сестра! — Галина Петровна перешла на крик. — Сестра, я тебя спрашиваю или нет?
Ольга закрыла глаза, чувствуя, как закипает в груди знакомое, бессильное раздражение.
— Мама, о чем ты говоришь? Я дважды ему деньги давала. В прошлом году на ремонт машины, в позапрошлом — на «спасение бизнеса». Он не отдал ни копейки, даже спасибо не сказал, сказал, что «сестра обязана помогать».
— А ты в тетрадку запиши, потом посчитаем! — парировала мать. — Витька — твоя кровь. У него никого нет, он один как перст. А у тебя вон, семья, муж, дочка, квартира — всё есть.
— Не всё нам просто так далось, — тихо, но твердо сказала Ольга.
— Значит, так, — мать сделала паузу, набирая воздух в легкие. — Ты его к себе забираешь. На время. Поживет у вас недельку-другую, пока с коллекторами не разберемся.
Эти слова прозвучали не как просьба, а как приказ. У Ольги перехватило горло.
— К себе? В двушку? Где на сорока пяти метрах мы с Сережей и Соня? Ты предлагаешь Виктору на диване в зале спать? Или с Соней в комнате?
— А что такого? Он родной дядя. Соня его любит. Да вы ему хоть кладовку освободите, он неприхотливый. Главное — чтобы крыша над головой была...
— А к себе чего не возьмешь? — возмутилась дочь.
— Мне врач строго-настрого запретил стрессы. Сердце, Оля, сердце! Если с Витькой что случится или он кинется куда с горя… ты себе этого не простишь...
Ольга посмотрела на Сергея. Он уже всё понял. Его челюсть была сжата, а на скулах играли желваки.
Он закрыл тетрадь по математике и молча вышел из-за стола, уводя Соню в комнату. Ольга осталась одна на кухне, вцепившись в край стола.
— Мам, я не могу. У меня муж против. Ты же знаешь, Витя и Сергей… они не ладят. Витя считает Сережу «приспособленцем», а Сергей Витю — безответственным. Начнутся скандалы...
— А-а-а! Вот оно что! — голос матери стал ледяным. — Ты мужа слушаешь больше, чем мать? Он кто, Бог? Мужей много может быть, а мать — одна. И брат — один. Дай ему трубку, я сама объясню, кто он и что!
— Не надо ему звонить, — Оля почти взмолилась. — Сережа тут вообще ни при чем, это мое решение…
— Вот и принимай правильное решение! — отрезала мать. — Или тебе для брата куска хлеба жалко?! Тебе, у которой дочка каждый день котлеты ест, а он, может, сегодня в подворотне ночует. Ах, стыдоба! Я думала, что воспитала дочь, а вырастила… не знаю кого.
В трубке раздались короткие гудки. Ольга уронила руку с телефоном на колени.
Пару минут она сидела в задумчивости, а потом поднялась и прошла в комнату.
Сергей сидел в кресле, Соня возилась с куклой на ковре. Муж посмотрел на Ольгу тяжелым, вопросительным взглядом.
— Ну? — спросил он вполголоса. — Что там?
— Она хочет, чтобы Витя пожил у нас. «Неделю-другую», — Оля повторила интонацию матери. — Коллекторы замучили.
— Пусть у нее и живет, — Сергей с трудом сдерживал раздражение. — У неё две комнаты, одна пустует вообще.
— Ты же знаешь, ей нельзя нервничать. Врач запретил. А тут — Витя со своими проблемами… — Оля произнесла это и сама почувствовала, как фальшиво звучит оправдание, потому что истинная причина была иной: маме просто не хотелось возиться с сыном.
Она боялась его проблем, его кредиторов, его ночных пьяных звонков. Проще было переложить всё на дочь.
— А мне, значит, можно нервничать? — спросил Сергей. Он встал, подошел к жене, взял за плечи. — Оля, посмотри на меня. У меня работа, где я отвечаю за людей. Я прихожу домой и хочу покоя. У нас Сонька растет. Твой брат — человек, который считает любую работу по найму рабством, но сам ничего не создал за тридцать два года. Он живет то на маминой пенсии, то на подачки друзей. А теперь хочет жить у нас.
— Он не хочет, — слабо возразила Ольга. — Мама хочет.
— Какая разница? — Сергей отпустил плечи и отошел к окну. — Если он переступит порог этого дома, то не уйдет. Ты это понимаешь? «Неделя-другая» материнским языком означает «до тех пор, пока ты сама не выгонишь его». А ты не выгонишь. Ты — мягкая. Он будет лежать на диване, есть из нашего холодильника, курить в форточку и рассказывать Соне всякую ерунду!
— Ты просто его не любишь, — прошептала Оля.
Это было обидно и несправедливо по отношению к мужу, но она искала соломинку, за которую можно было бы зацепиться, чтобы не чувствовать себя предательницей.
— Нет, Оля. Я боюсь за тебя и за Соню. И я не готов рисковать психикой своего ребенка ради того, чтобы твоя мама сохранила себе нервы.
Соня, почувствовав нарастающее напряжение, подошла к матери и обняла её за ногу.
— Мам, а дядя Витя будет с нами жить? — тихо спросила девочка. — Он говорит смешные слова, но он пахнет. Невкусно.
Ольга сглотнула комок.
— Нет, Сонечка. Не будет.
***
На следующее утро Ольга опоздала на работу. Она плохо спала: ворочалась, прокручивала в голове сценарии разговоров с матерью.
Утром Галина Петровна не звонила. Это было хуже, чем крик. Это было наказание молчанием. В обеденный перерыв Ольга набрала мать сама.
— Мам, как ты?
— Жива пока. Спасибо, что спросила, — ответили сухим, чужим тоном.
— Насчет Вити… — начала Ольга. — Мы с Сережей решили, что пока не можем его приютить. Но я могу помочь деньгами — тысяч десять переведу, чтобы он снял комнату где-нибудь в общежитии…
— Десять тысяч?! — Галина Петровна громко захохотала. — Ты предлагаешь ему в общаге с бомжами жить? Это твоя помощь? Постыдилась бы! Витька сейчас у меня. Вчера приперся весь мокрый, под дождем ночевал бы, если бы я его не впустила. А у меня давление! Он храпит ночью, телевизор орет. Я ему говорю: «Сынок, тише», а он: «Мать, отстань, у меня депрессия». Куда я его дену? Сердце… ой, сердце…
Ольга представила эту картину: мать в своей идеально чистой квартире, которая трясется над каждой тарелкой и панически боится за своё здоровье, и брат, развалившийся на её диване, с ногами на журнальном столике, оглушающий её телевизором.
— Мама, ты только не волнуйся. Если у тебя подскочило давление, вызывай скорую. А Витя — взрослый человек. Пусть идет в центр занятости, пусть… — начала Оля.
— Взрослый человек! — перебила мать. — Ты старше его на три года, ты всегда была «взрослой»! Кому-то из детей надо быть умным, раз уж другой бестолочь. А ты… ты просто жестокая. Я не ожидала от тебя такого. В кого ты такая?
— В тебя, мама. Я в тебя такая, — сказала Ольга и, сжав зубы, закончила разговор.
Галина Петровна, ничего не ответив, бросила трубку. До конца рабочего дня Ольга не находила себе места.
Вечером она собралась с духом и поехала к матери. Квартира Галины Петровны встретила её запахом ветхости, жареной картошки и табачного дыма.
Витька действительно был там. Он сидел в майке-алкоголичке, с опухшим лицом и бегающими глазами, и листал ленту в телефоне. Увидев Ольгу, брат усмехнулся криво, недобро.
— О, святая сестра пожаловала! Совесть, наверное, замучила? — его голос был хриплым, с претензией на браваду.
— Здравствуй, Вить, — сухо сказала Ольга. — Мама дома?
Галина Петровна вышла из кухни, держась за сердце. Она молча села в кресло, взяла с тумбочки корвалол, накапала в стакан.
— Сядь, Оля, — велела мать, не глядя на дочь. — Сказать тебе кое-что хочу. Я всю ночь не спала, думала. Выродок ты, а не дочь.
Витька довольно хмыкнул. Ольга села напротив. Руки дрожали, но голос был твердым, когда она заговорила.
— Мама, я тебя слушаю. Но потом послушай ты меня, — сказала она. — Без перебиваний. Один раз.
Галина Петровна удивленно подняла бровь. Такой тон дочери был для нее в новинку.
— Вить, выйди, — велела Ольга брату.
— Это моя мать, я никуда не выйду, — огрызнулся он.
— Выйди, — повторила она. И брат вдруг вышел, потому что в глазах сестры было что-то, чего он раньше не видел.
Они остались вдвоем с матерью.
— Тебе для брата куска хлеба жалко? — повторила Галина Петровна свой главный козырь, глядя Ольге прямо в глаза.
— Нет, мама. Мне не жалко. Я бы отдала Вите последний кусок, если бы он тонул. Но он не тонет. Он сидит на шее, свесил ноги и раскачивается. А мы с тобой тащим. Ты тащишь как можешь, потому что он сын. Я тащу, потому что ты заставляешь меня чувствовать себя виноватой.
— Как ты смеешь? — прошептала мать.
— Смею, — сказала Ольга. — Мамочка, я тебя очень люблю. Но у меня есть Соня. У неё завтра экзамен в музыкалке. У Сережи завал на работе. Я не могу сейчас тащить Витю. Потому что если я начну его тащить — мы все утонем. Ты хочешь, чтобы Соня росла в доме, где дядя-алкоголик ругается с папой, а бабушка по телефону рыдает? Ты этого хочешь?
В квартире стало очень тихо.
— Я не хочу, — глухо сказала мать. — Но мне его жалко, Оля. Он же мой. Я его родила.
— И меня ты родила. Но от меня сейчас требуешь, чтобы я пожертвовала собой ради него. А если я сломаюсь? Разведусь? Ты тогда кого винить будешь?
Галина Петровна молчала пару минут, а потом заплакала.
— Что же делать-то, Оля? Ну, что делать? Коллекторы эти, деньги… Витька пропадет.
— Пусть живет у тебя. Но с условием. Месяц он ищет любую работу. Хоть грузчиком, хоть курьером. Если через месяц у него нет работы — я плачу ему за съем самой дешевой комнаты еще три месяца. Но не больше. И ты перестаешь ему давать деньги на сигареты, и перестаешь звонить мне по ночам с криками, что я плохая дочь. Я устала быть твоим громоотводом.
Мать подняла заплаканное лицо.
— Ты серьезно? Не пустишь?
— Нет, прости... — вздохнула Ольга.
Галина Петровна тут же изменилась в лице. Поджав губы, она глухо произнесла:
— Значит, мать тебе не жалко... План она придумала. Я все поняла. Вон пошла!
Ольга побледнела, молча развернулась и вышла, осознав, что с матерью не удалось договориться.
В прихожей женщина столкнулась с братом, который успел сбегать себе за пивом. Подняв на нее глаза, он спросил:
— Вещи собирать?
— Нет! — коротко ответила Ольга и вышла из квартиры.
До дома она добралась как в тумане. Сергей, открыв ей дверь, сразу понял, что жена была у тещи.
— Решила проблему?
— Предложила решение, а меня... послали, — нервно улыбнулась Ольга. — Поэтому я умываю руки.
Ни мать, ни брат больше не связь не выходили. Они решили, раз Ольга отказала им в помощи, значит, она и даром им не нужна.