Он вошёл в кабинет режиссёра с требованием. Вышел — со слезой на щеке.
Никите Михалкову было восемнадцать лет. Позади — неделя съёмок в первой большой роли. Впереди — ультиматум: поднять гонорар с шестнадцати рублей до двадцати пяти или он уходит. Георгий Данелия выслушал. Кивнул. И попросил ассистента вызвать на завтра другого актёра.
По щеке будущего обладателя «Оскара» потекла слеза.
Это не байка. Это — ключ ко всей истории Никиты Михалкова. История о том, как судьба раз за разом ставила подножку человеку с громким именем, и он раз за разом поднимался. Но не благодаря происхождению, а вопреки ему.
Никита Сергеевич родился в октябре 1945 года в семье, где само воздухом было пропитано культурой и историческим наследием. Отец — Сергей Михалков, автор текста государственных гимнов СССР и России. Мать — поэтесса и переводчица Наталья Кончаловская, внучка художника Василия Сурикова. Дедушка по материнской линии — живописец Пётр Кончаловский.
Родословная — не просто красивая страница в биографии. Сам Михалков рассказывал, что один из его предков служил постельничим при первом царе из династии Романовых, Михаиле Фёдоровиче.
Что такое постельничий? Звучит, конечно, двусмысленно.
Но никаких простыней они не застилали. Постельничий в допетровской России — должность чрезвычайно почётная. Он отвечал за личную безопасность и комфорт государя, руководил штатом спальников и стряпчих, следил за одеждой, образами, нательными крестами. И постоянно находился рядом с царём — в спальне или в соседней комнате. Даже в баню сопровождал.
Это была должность абсолютного доверия. Ближе к монарху не было никого.
Так что предок режиссёра был не слугой — он был хранителем.
До двенадцати лет маленький Никита жил на даче в Николиной Горе с испанской няней Хуанитой. Та попала в СССР на пароходе — одним из тех детей, которых в 1937 году вывозили из охваченной Гражданской войной Испании. Хуанита говорила с мальчиком только по-испански.
«До 12 лет я круглый год жил на Николиной Горе с нянькой-испанкой Хуанитой. Она появилась в нашем доме ещё до моего рождения», — вспоминал Михалков.
Говорят, испанский у него был беглее русского.
Во дворе его звали «барчуком». Детское прозвище — с иголками. Сын знаменитого отца, испанская нянька, дача на Николиной Горе. Уважение приходилось зарабатывать кулаками.
После школы — Щукинское театральное училище. До диплома не дотянул: исключили с четвёртого курса за совмещение учёбы со съёмками. Правила были строгими, исключений не делали даже для детей известных людей.
«Меня выгнали с четвёртого курса. Из-за съёмок. Мы в тот момент начали ставить спектакль, а меня запретили пускать в училище. Постановку я заканчивал тайно», — рассказывал он.
А потом — армия. Точнее, то, как он туда попал.
Существует несколько версий, и каждая из них лучше предыдущей.
По первой — отец пошёл напрямую к министру обороны маршалу Гречко. Просил освободить сына от службы: кино, мол, принесёт Отечеству больше пользы. Гречко выслушал. Покивал сочувственно. И распорядился отправить Никиту на Камчатку, подальше от Москвы.
Это называется — перестарался.
По второй версии, рассказанной самим Михалковым, виной всему стала записка. Перед призывом он решил расстаться с возлюбленной Ольгой Полянской и передал прощальное письмо через домовую консьержку. Консьержка отдала записку не девушке, а её отцу.
Отец оказался членом Политбюро ЦК КПСС Дмитрием Полянским.
Полянский обиду запомнил. Михалков поехал служить туда, где, как говорится, Макар телят не пас.
Есть и третья версия — малоизвестная. Режиссёр Соломон Шульман рассказывал, что по сложившейся практике молодых перспективных актёров устраивали либо в Театр советской армии, либо в кавалерийский полк при «Мосфильме». Для этого директор киностудии Сурин отправлял официальное письмо в Минобороны. Но незадолго до этого Михалков крепко поругался с Суриным из-за денег — то ли за переозвучание, то ли за пересъёмку. Сурин письмо не написал. Без документа — ничего сделать было нельзя.
Три версии. Одна служба на Камчатке.
Из морфлота он вышел, и судьба начала делать неожиданные подарки. Хотя сначала — едва не забрала один.
Сергей Бондарчук работал над эпопеей «Война и мир». Летом 1962 года он гостил у Михалковых на Николиной Горе. За столом, в разгар застолья, предложил попробовать Никиту на роль Пети Ростова. Все поддержали. Начались съёмки.
«Меня просто захлестывало счастье. Съёмочная стихия, весь этот мир с лошадьми, с борзыми и русскими гончими, скачки галопом... То дивное время было поистине волшебным подарком», — вспоминал он.
Но работа над фильмом затянулась. Когда спустя полгода вернулись к эпизодам с Петей Ростовым, выяснилось: Никита вырос. Роль отдали другому.
Рост снова вмешался в судьбу — но на этот раз наоборот.
Георгий Данелия приступал к съёмкам «Я шагаю по Москве». На роль строителя метро Коли искали актёра. Был утверждён Виталий Соломин, но сценарист Геннадий Шпаликов настоял: посмотрите на Михалкова.
Данелия сомневался: «Да какой из него герой? Подросток, неприметный парень, да ещё такой низкорослый...»
Шпаликов настоял. Позвали.
«Заходит парень ростом намного выше моего. Оказалось, что за эти полгода Никита очень сильно вырос. Долго переписывали сценарий. Получилось примерно так, как писал Самуил Маршак: "Пока шли дорогой, собака успела вырасти"», — вспоминал Данелия.
Тот самый рост, из-за которого он потерял роль у Бондарчука, открыл ему дверь к Данелии.
Вот тут и случилась история со слезой.
Гонорар — шестнадцать рублей в день. Через неделю Михалков потребовал двадцать пять. Данелия отказал. Никита пригрозил уйти. Режиссёр спокойно попросил ассистента вызвать другого претендента.
«А тебе, Никита, здесь делать нечего!»
По щеке покатилась слеза. И сразу — признание: это всё брат Андрон виноват, он научил требовать прибавку после недели работы.
Данелия простил. Фильм вышел в 1964 году и стал одной из самых светлых картин советского кино. Песня из него до сих пор звучит как ода московскому лету.
А Никита Михалков — тот мальчик, которого дразнили «барчуком», который плакал перед режиссёром и ехал служить на Камчатку вместо элитного полка — со временем стал одним из самых влиятельных людей российского кино.
Это не случайность и не закономерность привилегированного происхождения. Это история о том, как громкое имя не защищает от жизни. Оно только делает подножки заметнее.
Предок охранял покой царя. Никита охранял собственный путь — через капризы, слёзы, случайный рост и три версии одной и той же армейской истории.