– Тань, ну кто так упаковывает? Всё переделать надо, – Алевтина уже вытаскивала мои вещи из коробки.
Я выпрямилась, вытирая лоб тыльной стороной ладони. В старой квартире её покойной сестры дышать было нечем от вековой пыли.
– Алевтина Ивановна, я складываю посуду по правилам. Газеты в три слоя.
– Плохие правила, – свекровь брезгливо отбросила в сторону пожелтевший лист «Вечерней Москвы». – Вот эту солонку зачем завернула? Она же битая.
Она держала в руках маленькую фарфоровую солонку с отбитым краем. На боку сохранился рисунок — блёклая малиновка.
– Это вещь вашей сестры. Мне показалось, память.
– Память – это деньги, которые мы за эту развалюху получим, – Алевтина швырнула солонку обратно в коробку, даже не заботясь, разобьётся та или нет. – Давай быстрее, Валерий скоро приедет. Надо, чтобы товар лицом был.
– Валерий Борисович сказал, что будет к трем.
– Мало ли что он сказал. Он хозяин половины этой площади, Тань. Как решит, так и будет. Нам перед ним лебезить надо, а ты копаешься.
– Я не копаюсь. Я четыре часа тут одна всё таскаю.
– Ой, началось, – свекровь прижала руку к груди и присела на старый табурет. – Мой сын на работе спину гнет, я на ногах с утра, а от тебя только жалобы. Трудно матери помочь?
– Я помогаю.
– Плохо помогаешь. Муж твой, между прочим, на эту долю рассчитывает. Ему машину менять надо. Или ты хочешь, чтобы он на старом корыте ездил?
– Его машине три года.
– Вот именно! Три года! Пора обновить. Ладно, не рассуждай. Тащи вон те коробки из спальни.
Я пошла в дальнюю комнату. Спина уже ныла. На часах было только полвторого. Телефон в кармане завибрировал. Звонил мой постоянный клиент, директор крупной фирмы, у которого я вела аудит.
– Татьяна, добрый день. Мы вас ждем к двум, документы готовы.
Я посмотрела на кучи хлама вокруг себя. На груду коробок. На Алевтину, которая уже проверяла ящики старого комода.
– Простите, – голос осип от пыли. – Я не смогу сегодня. Давайте перенесем на завтра?
– Татьяна, вы же знаете, у нас сроки поджимают. Ладно, жду завтра в девять утра. Без опозданий.
Я убрала телефон. Внутри росло тяжелое, липкое чувство. Этот аудит кормил мою семью три года. Я отменила его ради того, чтобы упаковывать чужие старые тряпки. Зачем?
– Кто там звонил? – крикнула из коридора свекровь.
– По работе.
– Работа подождет. Семья важнее. Иди сюда, тут шкаф надо разгрузить.
– Алло, Таня? Вы где там? – голос свекрови в трубке дребезжал от напряжения.
– Я в МФЦ, Алевтина Ивановна. Сдаю отчетность.
– Бросай свои бумажки. Надо срочно ехать на квартиру. Риелтор звонил, нарисовался какой-то покупатель. Валерий тоже туда едет.
– Я не могу бросить, тут очередь по талончикам.
– Я же не для себя этот разъезд затеяла, Тань, а чтобы у Илюши хоть какой-то старт в жизни был, – голос свекрови вдруг стал мягким, почти просящим. – Ну что ты как чужая? Мне страшно одной оставаться, сынок твой весь в работе, кто обо мне позаботится, если не вы? А Валерий мутный, он может всё себе забрать, если мы вовремя не подсуетимся.
Я вздохнула, глядя на электронное табло. Мой номер должен был загореться через пять минут.
– Хорошо. Я сейчас доеду.
– Вот и умница. Ждем.
Я вышла на улицу. Пошел мелкий, противный дождь. До старой квартиры было тридцать минут на маршрутке. Зачем я еду? Муж даже не в курсе. Он сидит в офисе, пьет кофе и считает, что все проблемы рассосутся сами.
Когда я открыла дверь квартиры, там стоял стойкий запах сырости. Алевтина сидела на куче мешков в прихожей.
– Ну наконец-то. Риелтор перенес встречу на завтра, представляешь?
Я застыла в дверях, не снимая мокрых туфель.
– То есть покупателя не будет?
– Не будет. Но ты не злись. Раз уж приехала, помой полы в большой комнате. Валерий завтра приедет смотреть, надо, чтобы чисто было.
– Вы выдернули меня из МФЦ, чтобы я помыла полы?
– А что такого? Ты же не занята особо. Твои цифры никуда не убегут.
– Убегут. У меня штрафы будут за несданный отчет.
– Ой, ладно тебе, запугала. Илюша больше твоего зарабатывает, перекроет, если что. Неси ведро.
Я пошла в ванную. Руки дрожали, когда я наливала холодную воду из ржавого крана. Тело отказывалось подчиняться. Каждая мышца протестовала. Я поймала свое отражение в мутном зеркале над раковиной. Серая кожа, круги под глазами. Кто эта женщина? Я не узнавала себя.
– Таня! Быстрее можно? – донеслось из комнаты.
Я выкатила ведро в коридор. Свекровь стояла у окна и курила, стряхивая пепел прямо на подоконник, который я вымыла вчера.
Дождь за окном усилился, барабаня по жестяному отливу. Мы снова были в этой проклятой квартире. Был четверг. Валерий Борисович, совладелец, должен был приехать к трем часам для окончательного разговора по цене.
На часах было половина третьего. Входная дверь приоткрылась — замок давно барахлил и не защелкивался до конца. В прихожую тихо вошел Валерий. Мы его не видели, он остался в темном коридоре, разглядывая старый шкаф-купе.
Алевтина в это время сидела в комнате за столом и пила чай из термоса. Я складывала последние книги в коробку. Очередная пачка старых журналов выскользнула у меня из рук и с грохотом рассыпалась по паркету.
– Да что ж ты за безрукая такая! – вскрикнула свекровь, вскакивая со стула.
– Я просто устала, Алевтина Ивановна. У меня со вчерашнего дня голова раскалывается.
– Устала она! От чего? От того, что три коробки переставила? Называя тебя невесткой, я думала, помощница в дом пришла. А ты? Бесполезная овца! Ни приготовить нормально не можешь, ни дело до конца довести. Мой сын на тебе женился по глупости, а я теперь терплю эту размазню.
Я замерла на коленях посреди рассыпанных журналов. Внутри всё заледенело. Было слышно, как капли дождя бьют по стеклу.
Из темноты прихожей медленно вышел Валерий Борисович. Он был в дорогом сером пальто, сухой, подтянутый. Лицо его было каменным.
Алевтина осеклась. Термос в её руке дрогнул.
– Валера… Ты рано. Мы тут… прибираемся вот, – она попыталась улыбнуться, но губы не слушались.
Валерий Борисович не посмотрел на неё. Он подошел ко мне, протянул руку и помог подняться с пола.
– Здравствуйте, Татьяна, – сказал он тихо.
– Здравствуйте, – прошептала я, отряхивая джинсы.
– Я всё слышал, Алевтина, – Валерий повернулся к свекрови. Голос его звучат ровно, без крика, и от этого было еще страшнее. – Весь ваш монолог.
– Да я же любя, Валерочка! Ну, погорячилась, с кем не бывает? Танечка знает, что я не со зла.
– Танечка, может, и знает, – Валерий Борисович вытащил из кармана перчатки. – А вот я теперь тоже кое-что знаю. Разговор по поводу продажи квартиры откладывается. Мне нужно подумать.
– Как откладывается? – Алевтина побледнела. – У нас же сделка! Риелтор завтра ждет!
– Сделки не будет. Пока не будет. Я поехал.
Он повернулся и пошел к выходу. Дверь за ним захлопнулась с сухим щелчком.
Прошло две недели. Сделка висела в воздухе. Валерий Борисович не отвечал на звонки свекрови. Мой муж Илья ходил мрачнее тучи, но молчал.
В пятницу вечером Алевтина устроила семейный совет у себя на кухне. На столе стоял остывший чай.
– Это ты виновата, – свекровь ткнула в меня пальцем. – Ты его настроила против меня! Что ты ему наговорила, когда я вышла?
– Я ничего ему не говорила, – я сидела, положив руки на колени. Было полное спокойствие внутри. Странное, холодное.
– Мама, перестань, – вяло вставил Илья. – Таня не могла.
– Могла! Она спала и видела, как нам сделку сорвать! Из-за неё Валера переписал долю на своего племянника, и теперь тот требует доплату! Триста тысяч рублей! Где мы их возьмем?
Свекровь внезапно поменяла тон. На глазах появились слезы. Схема Б в действии — жертва, потом давление, потом снова жертва.
– Танюш, ну ты же умная, ты же бухгалтер, – она пересела ближе и попыталась взять меня за руку. Я мягко отстранилась. – Поговори с Валерой. Он тебя слушает. Скажи, что мы согласны на его условия, только пусть долю вернет. Илюше ведь машина нужна, мы же для семьи стараемся.
– Нет, – сказала я.
Слово прозвучало коротко и отчетливо. В кухне стало тихо. Было слышно, как тикают настенные часы.
– Что значит «нет»? – Алевтина нахмурилась.
– Я никуда не пойду. И разговаривать ни с кем не буду. Решайте свои проблемы сами. С меня хватит.
– Таня, ты с ума сошла? – Илья уставился на меня. – Мама же просит. Трудно позвонить?
– Трудно, Илья. Я больше не буду для вас удобной. Не буду отменять работу, не буду мыть чужие полы и слушать, что я бесполезная овца.
Я встала из-за стола. Мой взгляд упал на кухонную полку свекрови. Там, среди дорогого хрусталя, стояла та самая старая фарфоровая солонка с блёклой малиновкой. Свекровь всё-таки забрала её себе. Наверное, решила, что вещь ценная.
Я подошла, взяла солонку и положила её в свою сумку. Действие родилось в моменте, без всякого плана.
– Это вещь моей тети! – взвизгнула свекровь.
– Теперь это моя вещь, – я застегнула сумку. – За моральный ущерб. Прощайте.
Я пошла в прихожую. Илья побежал за мной, что-то крича вдогонку, но я уже не слышала слов. Я просто обулась, открыла дверь и вышла на лестничную площадку.
На следующее утро я сидела в офисе своего постоянного клиента. Аудит шел полным ходом, цифры ложились в ровные строчки отчетности. Телефон на столе завибрировал. На экране высветилось имя свекрови. Она звонила уже седьмой раз за утро.
Я посмотрела на экран, перевернула телефон дисплеем вниз и продолжила считать. Рядом с клавиатурой стояла маленькая фарфоровая солонка с отбитым краем. Малиновка на боку казалась ярче, чем в той пыльной квартире.
Дверь кабинета открылась, вошел директор с пачкой новых документов.
– Татьяна, ну как у нас дела? Успеваем?
– Успеваем, – я улыбнулась. – Всё под контролем.
Как вы думаете, стоит ли прощать близким людям оскорбления ради сохранения «мира в семье», или вовремя сказанное «нет» — это единственный способ выжить?
