Пётр I хлопал его по лысине прямо на застолье. При всех. Снимал парик, бил ладонью и смеялся: «Головушка, головушка — если б ты не была так умна, давно бы с телом рассталась».
Это не дружеская шутка. Это угроза. Обёрнутая в смех — но угроза.
Человек, которому это говорили, понимал всё прекрасно. Он сам организовывал допросы. Сам умел читать между строк. И именно поэтому выжил там, где другие не смогли.
Звали его Пётр Андреевич Толстой. Прямой предок великого писателя. И, пожалуй, самый интересный человек в этом роду — задолго до того, как в нём появился гений.
Историк Василий Ключевский однажды сказал, что почти все дворянские роды, возвысившиеся при Петре и Екатерине, выродились. И добавил: «Из них род Толстых — исключение. Этот род проявил особенную живучесть».
Живучесть. Не доблесть. Не честь. Именно живучесть.
Я думаю, Ключевский был точен до миллиметра.
Толстые выжили потому, что умели делать то, что большинство аристократов считали унизительным — вовремя менять сторону. Не из трусости. Из расчёта. Из какого-то родового инстинкта, который передавался вместе с фамилией.
И начался этот инстинкт именно с него. С Петра Андреевича.
В мае 1682 года вспыхнул стрелецкий бунт. Москва горела от соперничества двух кланов — Милославских и Нарышкиных. На кону стоял престол. Молодой стольник Пётр Толстой сделал ставку — и сделал её против будущего императора. Он активно поддержал Милославских, помог посадить на власть царевну Софью, сводную сестру Петра.
Это был не просто политический выбор. Это был выбор против человека, который потом будет переворачивать Россию вверх дном.
Когда Пётр пришёл к власти, большинство сторонников Софьи исчезли. Кто в ссылку, кто хуже. Толстой — переметнулся. Тихо, но решительно. Примкнул к Петру.
Царь не забыл. Не простил. Но и не казнил — потому что Толстой оказался слишком полезен.
Пётр отправил его учиться морскому делу в Италию — в 52 года. Пожилой русский дворянин осваивал навигацию и дипломатию среди итальянцев, потому что понимал: другого шанса не будет. Он вернулся. Выучился. И стал незаменимым.
В 1714 году — звание сенатора. Уже кое-что.
Но настоящий взлёт случился в 1717-м.
Царевич Алексей, сын Петра, бежал за границу. Это был не просто семейный скандал — это был политический кризис, который мог стоить Петру трона. Вернуть беглеца нужно было любой ценой.
Толстой поехал в Неаполь. Там хранился царевич под защитой австрийского императора.
Что именно он говорил Алексею — неизвестно. Какие давал обещания, какие рисовал картины. Но царевич вернулся. Доверившись ему.
Это была катастрофическая ошибка Алексея. И блестящая операция Толстого.
По возвращении царевич был арестован. Осуждён. Через несколько недель он скончался в Петропавловской крепости при обстоятельствах, которые официально назвали апоплексическим ударом. Сколько в этой версии правды — история молчит.
Толстой стал главой Тайной канцелярии. Учреждения, которое занималось именно такими делами.
За это — поместья, близость к императору, а в 1724 году — графский титул.
Он добился всего. Ценой чего — другой вопрос.
Вот тут история делает кое-что интересное.
После смерти Петра I в 1725 году Толстой поддержал восшествие на престол Екатерины I. Снова правильная ставка — снова выиграл. Снова в фаворе.
Но в 1727 году на трон взошёл Пётр II. Сын того самого царевича Алексея, которого Толстой заманил обратно в Россию.
Судьба умеет быть ироничной.
Толстого лишили всего. Графского титула. Должностей. Имений. И в 82 года — восемьдесят два — отправили в Соловецкий монастырь. Туда, откуда не возвращались.
Он умер там в 1729 году.
Человек, переживший стрелецкий бунт, опалу, учёбу за границей в пожилом возрасте, политические интриги трёх царствований — сломался о мстительную память мальчика-императора.
Его сын Иван разделил ссылку и там же погиб. Могила неизвестна.
Графский титул рода был утрачен. Казалось бы — конец истории.
Но Толстые умеют выживать.
Внук Петра Андреевича, Андрей Иванович, начал службу простым солдатом. Воевал. Служил воеводой. Возглавлял магистрат. И в 1760 году, при Елизавете Петровне, добился возвращения графского достоинства.
Тридцать лет потребовалось, чтобы вернуть то, что было отнято за одну ночь.
Его жена родила двадцать три ребёнка. До зрелости дожили десятеро. За это Андрей Иванович получил прозвище «Большое гнездо».
Выживание как родовая стратегия приобрело буквальный смысл.
Дальше — дед писателя, Илья Андреевич. Полная противоположность осторожному расчёту предков: блестящий прожигатель жизни, мот, человек, который отправлял бельё стирать в Голландию и выписывал свежую стерлядь из Астрахани.
Состояние около полумиллиона рублей — огромные деньги по меркам начала XIX века — было потрачено с размахом и без сожалений.
Когда деньги кончились, он стал губернатором Казани. Жизнь продолжила сверкать. До тех пор, пока не началась ревизия. Выявили мошенничество, растрату казённых средств. Илья Андреевич оставил пост и через месяц скончался.
Таков был дед. Обаятельный, мягкий — и бесконечно безответственный.
Отец писателя, Николай Ильич, был совсем другим. Военный, участник Заграничных походов 1813–1814 годов, побывавший в плену у французов, — он олицетворял то сдержанное достоинство, которое в роду Толстых появлялось и исчезало, как свет за облаками.
В 1812 году он вступил в полк вопреки воле матери — в семнадцать лет. В битвах под Дрезденом и Лейпцигом заслужил орден. После взятия Парижа вернулся домой — с опытом, шрамами и характером.
В 1822 году женился на княжне Марии Волконской, наследнице Ясной Поляны. У них родилось пятеро детей.
Он не растратил состояние. Не злоупотреблял властью. Не менял сторон в политических играх. Просто жил — тихо и достойно.
И умер прямо на улице. От внезапного удара. Не дожив до сорока трёх лет и до своего дня рождения — пяти дней.
Ему было столько же лет, сколько сегодня многим людям в расцвете сил.
Лев Николаевич Толстой остался без отца в девять лет.
Я иногда думаю: что получил в наследство будущий писатель от этого рода? Не имение и не титул. Что-то другое.
Может быть, умение смотреть на людей без иллюзий — от Петра Андреевича, который видел людей насквозь, потому что сам был таким же.
Может быть, ощущение, что судьба непредсказуема и справедливость — это не гарантия — от деда, который жил на широкую ногу и разорился, и от прапрадеда, которого сослали умирать в восемьдесят два года.
Может быть, просто этот самый родовой инстинкт выживания, который Ключевский назвал «живучестью».
Толстой писал о войне, о смерти, о грехе, о прощении. О том, что люди делают с собой и друг с другом.
Возможно, материал для этого он собирал не только в Ясной Поляне.
Возможно, он носил его в крови.