Давайте говорить прямо и без дипломатических реверансов. Тема возвращения России вертолётоносцев типа «Мистраль» — это не просто вопрос исторической справедливости или застарелой обиды. Это вопрос международного права, которое, если его правильно препарировать, может оказаться не менее грозным оружием, чем сами корабли. Франция в 2015 году, поддавшись политическому давлению, совершила действие, которое с правовой точки зрения не было ни форс-мажором, ни реституцией в чистом виде. Это был отказ от исполнения уже оплаченного контракта, и с тех пор в юридических кругах не утихают споры: а не осталась ли Франция должна России не просто деньги, а именно корабли, пусть и в другом, более современном обличье?
Ключ ко всей этой истории лежит в фундаменте договорного права, закреплённом в Венской конвенции о праве международных договоров 1969 года. Статья 26 этого документа неумолима: «Каждый действующий договор обязателен для его участников и должен ими добросовестно выполняться». Принцип pacta sunt servanda — договоры должны соблюдаться. Это не просто красивый латинский афоризм, это столп, на котором держится вся международная торговля. Когда Франция в одностороннем порядке приостановила, а затем и расторгла контракт, она не просто «обидела» партнёра, она пошатнула этот столп. Ссылка на санкции ЕС, как на основание для неисполнения, юридически спорна, потому что санкции были введены после заключения контракта и не были частью согласованного сторонами правового поля. Статья 27 Венской конвенции прямо говорит: участник не может ссылаться на положения своего внутреннего права или внутренние акты (коими для Франции и являются директивы ЕС) в качестве оправдания для невыполнения им договора.
Теперь копнём глубже. Вопрос об ответственности государств за международно-противоправные деяния, кодифицированный Комиссией международного права ООН, предлагает нам ещё более интересный инструмент — реституцию. Статья 35 проекта статей об ответственности государств гласит, что государство, ответственное за международно-противоправное деяние, обязано осуществить реституцию, то есть восстановить положение, которое существовало до совершения противоправного деяния. В нашем случае это означало бы передачу России двух вертолётоносцев, соответствующих спецификациям контракта. Поскольку «Мистрали» в первоначальном виде были проданы Египту, физически вернуть те самые корпуса невозможно. Но право не всегда упирается в физическое наличие вещи. Реституция может быть произведена «в натуре» путём предоставления равноценного имущества. И вот здесь возникает вопрос: а существуют ли у Франции на стапелях или в проекте корабли, которые можно было бы считать «равноценными»?
Ответ на этот вопрос сложнее, чем кажется. Прямых аналогов «Мистраля» Франция сейчас серийно не строит. Но есть проект универсального десантного корабля нового поколения, который разрабатывается в рамках европейских оборонных инициатив. И если бы международный судебный орган, скажем, арбитраж ad hoc, созданный по правилам ЮНСИТРАЛ, или даже Международный Суд ООН, признал, что Франция обязана осуществить реституцию в натуре, верфям DCNS (ныне Naval Group) пришлось бы заложить на стапелях два корабля с характеристиками, не уступающими проданным. Это звучит фантастично, но правовой механизм для этого существует.
Существует и третий, самый жёсткий путь — принудительные меры или контрмеры. Если Франция упорствует в своём нежелании исполнять даже потенциальное решение суда, пострадавшая сторона имеет право на пропорциональные контрмеры, которые в современном мире далеко не всегда выражаются в военных угрозах. Арест французских активов за рубежом, отказ в доступе к ресурсам или стратегическим проектам, введение ответных санкций, которые делают экономически невыгодным дальнейшее игнорирование обязательств — всё это инструменты, применяемые государствами, когда дипломатия и арбитраж исчерпаны. Франция, как страна, активно торгующая оружием, крайне чувствительна к репутационным потерям. Показательный процесс, подтверждающий её ненадёжность как поставщика, может обойтись ей дороже, чем стоимость двух новых десантных вертолётоносцев.
Наконец, нельзя сбрасывать со счетов и простую экономическую логику, завёрнутую в обёртку форс-мажора. В контракте, скорее всего, были пункты, исключающие политические риски, или, наоборот, возлагающие их на заказчика. Но даже если такие пункты и были, они могут быть оспорены как кабальные и противоречащие публичному порядку. Более того, аннулирование контракта «по политическим мотивам» открывает ящик Пандоры для любого оборонного экспортёра. Если сегодня можно не отдать корабли России, то что помешает завтра не отдать истребители Индии или подводные лодки Австралии? Французское правительство, принимая решение в 2015 году, создало прецедент, который теперь бумерангом бьёт по самой французской оборонке, заставляя покупателей нервничать и требовать дополнительных гарантий.
Таким образом, механизмы принуждения лежат не в области военной силы или тайной дипломатии, а в плоскости холодного, безжалостного права. Последовательное обращение в международные судебные инстанции, доказательство отсутствия форс-мажора, требование реституции в натуре — это не фантастика, а вполне работающая, хотя и долгая, юридическая стратегия. И если Россия когда-нибудь решит всерьёз поднять этот вопрос не на уровне политических заявлений, а на уровне исковых требований, у неё есть все шансы поставить Париж в крайне неудобное положение. Потому что право, в отличие от политической конъюнктуры, не имеет срока давности и не подвержено сиюминутным колебаниям. И тогда Франции, возможно, придётся ответить по векселям, выписанным более десяти лет назад, и поставить новые корабли, а не старый «Мистраль», то есть его современное, выстраданное в юридических баталиях воплощение.