Зал имел два выхода: центральные двери и проход через кухню. Охранники стояли у кухонной двери. Вадим в центре. Зоя на линии между ними. Я обошел здание и оказался у черного хода. Дверь заперта изнутри на простой шпингалет. Достал стилет, просунул тонкое лезвие в щель между дверью и косяком, нащупал металлическую задвижку и с силой надавил вверх. Шпингалет скрипнул и откинулся. Темное помещение кухни. Запах застарелого жира и пыли. Впереди сквозная щель в двустворчатых дверях, освещенный зал.
Охранники стояли спиной ко мне. Три метра. Время сжалось. Я достал Марголин. Нельзя стрелять из укрытия. Промах или несмертельное ранение откроют ответный огонь. В зале Зоя. Случайный рикошет от бетонного пола может задеть ее. Мне нужно было контролировать каждую пулю. Убрал пистолет. Достал струну с деревянными рукоятками. Толкнул створку двери. Она открылась с тихим шорохом. Шагнул в зал. Один из охранников начал оборачиваться.
Я накинул струну ему на шею, перекрестил руки и резко дернул на себя, лишая противника малейшей возможности сопротивляться. Его руки инстинктивно вскинулись к горлу. Второй охранник резко развернулся. Глаза расширились. Потянулся к кобуре под мышкой. Я не отпустил струну. Держа первого как щит, правой рукой выхватил из-за пояса трофейный ТТ. Грохот выстрела в закрытом помещении ударил по барабанным перепонкам. Второго отбросило назад. Он рухнул на перевернутый стол, ломая деревянные ножки.
Человек в моей удавке перестал сопротивляться. Я разжал пальцы. Тело тяжело упало на линолеум. Повисла тишина. В воздухе стоял едкий пороховой чад. Горло драло. Глаза слезились. Я стоял в центре зала, опуская пистолет. Вадим отшатнулся, как уж. Кровь отхлынула от лица. Кожа стала восковой. Стакан выскользнул из руки и разбился в дребезги. Он смотрел на два тела у моих ног. Потом перевел взгляд на меня.
В глазах больше не было Мандельштама. Нижняя губа тряслась, как у ребенка перед плачем.
– Кот... – выдохнул он, пятясь.
Я не смотрел на него. Я смотрел на Зою. Она сидела на стуле, вжавшись в спинку. Лицо неподвижное, белое, как мел. Она видела все. Как я задушил человека стальной струной, как застрелил второго. Видела мое лицо, абсолютно спокойное, лишенное эмоций. Лицо человека, который закончил привычную работу. И я понял, что Вадим сказал ей правду. Ее дед был мясником. Сейчас она смотрела на этого мясника.
Тот Илья Мезенцев, который заваривал чай и клеил книги, перестал существовать. На его месте стоял человек из семьдесят третьего года. Я перешагнул через мертвое тело второго охранника и медленно пошел в сторону Вадима. Вадим жался спиной к широкому подоконнику, осколки разбитого стакана хрустели под подошвами его дорогих итальянских туфель. Он выставил перед собой дрожащие руки, словно этот жест мог остановить человека, который только что убил двоих за десять секунд. Вся его показная уверенность хозяина жизни испарилась.
Передо мной стоял обычный, насмерть перепуганный мальчишка, который впервые увидел, как выглядит настоящая смерть. Не киношная. Настоящая.
– Не надо, – прохрипел он, вжимая голову в плечи. – Мы договоримся. Я все отдам, деньги, машину.
Я не стал тратить время на разговоры. Короткий, сухой удар рукоятью пистолета в висок оборвал его лепет. Вадим обмяк, сполз по стене, оставив на обоях влажный след пота. Он был нужен мне живым, пока что. Я повернулся к Зое. Она по-прежнему сидела на стуле, но теперь ее тело было напряжено так, словно через него пропустили ток. Я убрал пистолет за пояс и достал из рук стилет, чтобы разрезать пластиковые хомуты на ее запястьях. Сделал шаг к ней.
Она дернулась назад с такой силой, что стул накренился и едва не упал.
– Не подходи! – голос сорвался на визг.
Я замер. Она смотрела не на мое лицо. Она смотрела на узкое матовое лезвие в моих руках. Для нее это был нож убийцы.
– Зоя, это я. Все закончилось. Дай мне разрезать хомут.
Она не ответила. Сидела неподвижно, стиснув зубы. Челюсть под подбородком мелко дрожала. Я подошел вплотную. Она зажмурилась. Я схватил ее за плечи, чтобы зафиксировать. Одним точным движением лезвия рассек толстый пластик на ее запястьях. Она тут же отдернула руки и, прижимая к груди покрасневшие, полосованные хомутом запястья, забилась в самый угол между стеной и перевернутым столом.
Я хотел объяснить, что у меня не было выбора. Но посмотрел на тела, на темную лужу крови и понял. Объяснения не сработают. В этот момент тишину разорвал резкий звук. На стене возле кухонной двери зазвонил красный дисковый телефон. Звонок был настолько неожиданным, что Зоя вздрогнула и закрыла уши ладонями. Я посмотрел на аппарат. Он звонил долго и настойчиво. Кто-то на другом конце провода очень хотел получить ответ. Я не стал снимать трубку.
Подошел к окну и осторожно выглянул, скосив глаза из-за стекла во двор. Я подался вперед, вглядываясь в темноту. По грунтовой дороге, ведущей от трассы к воротам базы, двигалась колонна. Свет фар прорезал вечернюю мглу. Не одна машина. Три. Два тяжелых армейских УАЗа и темная Нива. Ехали быстро, не скрываясь, поднимая столбы пыли. Машины резко затормозили у закрытых ворот. Из них начали выпрыгивать люди. Я считал силуэты в мелькающем свете фар. Шесть, восемь, десять человек.
Они двигались слаженно, без суеты. В руках у многих угадывались длинные стволы, охотничьи ружья, возможно, карабины. Телефон продолжал надрываться. Я понял, что произошло. Одна единственная ошибка, которую я совершил несколько часов назад на овощной базе. Диспетчер. Я оставил его в живых. Пожалел, применил удушающий прием вместо того, чтобы сломать ему шею. Думал, что он проспит достаточно долго, а потом будет слишком напуган, чтобы что-то делать. Но страх перед своими хозяевами оказался сильнее страха передо мной. Он очнулся и позвонил.
И теперь сюда приехала вся бригада. Милосердие переплетчика Ильи Мезенцева стало приговором для нас обоих. Я отступил назад. Ситуация изменилась кардинально. Я планировал тихо забрать Зою, допросить Вадима о том, кто именно отдал приказ, и уйти в лес. Теперь мы были заперты в стеклянной коробке столовой. Десять вооруженных боевиков снаружи, двое недобитых в зале. Против старика с двумя пистолетами, в которых осталось в сумме двадцать патронов.
Адреналин начал выдыхаться. Заныло правое колено, старая травма. Дыхание сбилось, сердце тяжело билось о ребра. Шестьдесят лет, пятнадцать лет без практики. Мой ресурс был на исходе, а противостоять пришлось слишком многим. А я был один. Я посмотрел на Зою. Она тоже увидела свет фар через окно. Поняла, что приехали чужие.
– Дед... – голос дрогнул. Злость сменилась паникой. – Кто это?
– Те, кто послал Вадима, – сухо ответил я.
Она назвала меня дедом. Просто рефлекторно, внутри что-то кольнуло. Я схватил ее за локоть, потащил в сторону кухни. Там не было окон, только толстые кирпичные стены. Она спотыкалась, плакала, но шла за мной. Мы оказались в темном помещении, пропахшем старым жиром и сыростью. Снаружи послышался лязг металла, кто-то сбивал замок с ворот. Затем рев двигателей, машины въехали на территорию базы.
Я прислонился спиной к кафельной стене, закрыл глаза и попытался выровнять дыхание. Тупик. Глухой, бетонный тупик. Если начну отстреливаться, они изрешетят здание. Пули прошьют тонкие межкомнатные перегородки. Зоя погибнет первой. Если сдамся и предложу тетрадь в обмен на ее жизнь, рассмеются мне в лицо. Я убил четверых их людей, за такое не прощают. Тетрадь им нужна, но теперь им нужна и моя голова. А свидетелей они не оставляют.
Я открыл глаза. Зоя сидела на корточках возле массивной чугунной плиты, обхватив голову руками. Дрожала так сильно, что зубы стучали.
– Зачем ты это сделал? – прошептала она, не поднимая головы. – Зачем ты их убил? Мы могли бы пойти в милицию, мы могли бы...
Она не понимала. Жила в мире, где милиция защищает граждан, а конфликты решаются по закону. Не знала, что половина людей, чьи имена записаны в моем реестре, носят милицейские погоны.
– Милиция нам не поможет, Зоя, – сказал я.
– Ты чудовище, – слова ударили наотмашь. – Вадим сказал правду, ты мясник. И за тебя нас сейчас убьют.
Я смотрел на нее сверху вниз. Внутри ледяная пустота. Я потерял ее. Даже если выживем, она больше не назовет меня дедушкой. Я навсегда останусь для нее монстром. Именно это осознание дало мне свободу. Если мне больше не нужно притворяться хорошим человеком, если не нужно беречь ее чувства, значит, я могу делать то, что умею лучше всего. Стать тем самым монстром.
Я оторвался от стены, подошел к Зое, грубо схватил за плечи и дернул на ноги. Она вскрикнула, попыталась вырваться, но я держал мертвой хваткой.
– Слушай меня внимательно, – голос прозвучал сухо и жестко. Я смотрел прямо в ее заплаканные глаза. – Твоего дедушки здесь нет. Я тот, кем меня назвал Вадим. И сейчас я пойду убивать тех людей на улице. А ты сделаешь ровно то, что я скажу. Иначе мы оба не выберемся. Поняла?
Она замерла, парализованная моим тоном. Кивнула едва заметно.
Я огляделся. В глубине кухни массивная дверь промышленной холодильной камеры. Отключена от сети, внутри пахло сыростью и ржавчиной. Но стены – толстая сталь и теплоизоляция. Ни одна пуля их не пробьет. Я подтащил Зою к холодильнику, рванул на себя тяжелую ручку.
– Залезай.
Она посмотрела в темную нутро камеры, затем на меня.
– Там темно.
– Залезай! – рявкнул я.
Она шагнула внутрь, сжавшись в комок.
– Сядь в самый угол, закрой уши. Чтобы ты ни услышала снаружи, крики, выстрелы, что угодно. Не смей открывать дверь. Если откроешь до того, как я за тобой вернусь, тебя убьют.
Я захлопнул тяжелую дверь и повернул внешний рычаг фиксатора. Она была заперта в безопасности. Теперь я мог работать. Подошел к электрическому щитку на стене. Нашел главный рубильник и с силой дернул вниз. Здание погрузилось в темноту. Только бледный свет луны и отблески фар пробивались сквозь грязные окна столовой. Я снял синюю штормовку. Она стесняла движения и могла зашуршать в неподходящий момент. Остался в темной водолазке.
Достал из-за пояса трофейный ТТ, проверил магазин. Шесть патронов. В левую руку взял Марголин с глушителем. Снаружи послышались шаги, они обходили здание.
– Эй, внутри! – раздался грубый голос, усиленный мегафоном. – Свет зачем потушили? Вадик, ты живой?
Я молчал. Двигался по кухне, запоминая расположение столов, плит, моек, каждую ножку, каждый угол. Глаза быстро адаптировались к темноте. Слух обострился до предела, выхватывая каждый шорох снаружи.
– Вадик! – снова крикнул голос.
Пауза.
– Ломайте двери, аккуратно.
Раздался треск дерева. Главные двери столовой поддались под ударами тяжелых ботинок. В зал ворвались лучи мощных фонарей. Они скользили по стенам, по разбитым столам, выхватывая неестественные тела убитых охранников и лежащего без сознания Вадима.
– Твою мать, – выдохнул кто-то из вошедших. – Здесь жмуры.
Их было четверо в первой группе. Рассредоточились по залу, осветили стороны и углы. Я не стал прятаться за дверью кухни, очевидное место. Я забился в нишу между массивной чугунной плитой и стеной, прямо за дверным проемом. Присел на корточки, прижавшись спиной к холодному кафелю. В темноте я сливался с черным металлом плиты, перестал дышать. Один из боевиков толкнул кухонную дверь. Луч фонаря метнулся по полу, по столам, по запертому холодильнику.
Он шагнул внутрь, держа ружье на изготовку, за ним второй. Дверь, распахнувшись, закрыла меня от их взглядов. Они прошли мимо, вглубь кухни. Я чувствовал запах их пота и дешевого одеколона. Когда замыкающий оказался в полутора метрах, я поднялся из ниши. Марголин в левой руке издал тихий хлопок, пуля настигла замыкающего в кромешной темноте. Он повалился на пол. Второй начал разворачиваться на звук. Фонарь метнулся к потолку.
Я выстрелил еще дважды. Первая пуля ушла в стену. Вторая нашла свою цель. Он рухнул на кафельный пол, тяжело и уже окончательно. Фонарь покатился по полу, освещая ножки столов мерцающим желтым кругом. Я подобрал фонарь, выключил. Двое оставшихся в зале услышали падение тел.
– Серый, Макс, вы где? – Они двинулись к кухне.
Я не стал ждать. Выскользнул через боковое окно раздаточной, которое приметил заранее. Я оказался на улице, с тыла здания. Ночной воздух ударил в лицо прохладой. Я был у них в тылу. Около машин стояли еще шесть человек. Курили, напряженно вглядываясь в темные окна столовой. В центре группы возвышался крупный мужчина в длинном кожаном плаще. Журавль. Я начал обходить их по широкой дуге, углубляясь в сосновый лес. Хвоя глушила шаги.
Я больше не думал о морали. Вычислял траектории, углы обстрела, слепые зоны. Один из боевиков отделился от группы и пошел к ближайшим кустам, метров в двадцати от машины. Я оказался за его спиной раньше, чем он успел расстегнуть ремень. Я накинул струну ему на шею, перекрестил руки и резко дернул на себя, лишая противника малейшей возможности сопротивляться. Сдавленный хрип, потонувший в шуме ветра, раскачивающего верхушки сосен. Я опустил тело на землю и двинулся дальше.
В этот момент из столовой выбежал один из тех двоих, что оставались в зале.
– Там засада! – орал он, размахивая пистолетом. – Серый, Макс мертвы!
Группа у машин мгновенно вскинула оружие.
– Где он? – рявкнул Журавль.
– Не знаю, там темно, ничего не видно!
Они начали паниковать. Это были уличные рэкетиры, привыкшие запугивать коммерсантов и избивать безоружных. Они не умели воевать с невидимкой в ночном лесу. Один из них направил луч мощного прожектора, подключенного к аккумулятору, на заросли деревьев. Луч выхватил ствол сосны, за которым я стоял секунду назад.
– Там движение! – крикнул он.
Тишину разорвал грохот выстрелов. Они открыли шквальный огонь из дробовиков и карабинов. Свинец крошил кору, срезал ветки, взбивал землю в пыль вокруг меня. Воздух наполнился горьким запахом пороха и свежей древесной щепы. Я упал на живот, вжимаясь во влажный мох. И в этот момент ощутил резкий, обжигающий удар в правый бок. Тяжелый свинцовый удар обжег правый бок. Вспышка боли выбила воздух из легких.
Я стиснул зубы так, что хрустнула эмаль. Перекатился за толстый гранитный валун. Дыхание сбилось. Правый бок горел, теплая кровь быстро пропитывала водолазку, стекая по бедру. Это была цена. Я знал, что не смогу выйти из этой бойни невредимым. Тело было слишком старым. Реакции на долю секунды медленнее, чем пятнадцать лет назад. Та доля секунды, которая раньше ничего не решала, теперь стоила крови.
Стрельба стихла.
– Попали, – крикнул Журавль.
– Вроде да, не уверен, – ответил кто-то. – Пойдем проверим.
Двое с фонарями осторожно двинулись в мою сторону. Лучи шарили по кустам, по стволам. Адреналин ударил заново, и боль отступила куда-то на край сознания. Тело перешло в режим, который я знал по прошлой жизни. Мышцы действуют сами. Голова считает только цели и патроны. Мышечная рана, кость цела, кровотечение умеренное, работать можно. Вытер окровавленную руку о мох, чтобы рукоять не скользила. Поднял Марголин.
Они подошли на десять метров. Фонари слепили им самим глаза, сужая обзор до узких конусов света. Я высунулся из-за камня. Два выстрела, два хлопка. Первый фонарь упал на землю вместе с его владельцем. Второй дернулся, луч метнулся в небо. Я выстрелил еще раз. Третий хлопок, второй фонарь погас. Паника у машин достигла пика. Они поняли, что лес убивает их по одному.
– По машинам! – орал Журавль, бросаясь к своей Волге. – Уходим!
Они начали отступать, но я не мог позволить им уйти. Если они уедут, вернутся завтра, втроем, вдесятером, с автоматами, найдут нас. Это нужно было заканчивать здесь. Я поднялся на ноги. Боль прошила тело от ребер до колена, перед глазами поплыли черные пятна. Ноги не держали. Я уперся плечом в ствол сосны, переждал секунду и оттолкнулся. Шаг. Еще шаг. Тело двигалось на одном адреналине, как заведенный механизм. Вышел из-за деревьев прямо в свет автомобильных фар.
Один из боевиков, стоявший у дверцы, увидел меня, окровавленного старика, идущего прямо на стволы. Он скинул ружье, руки у него тряслись. Я поднял правую руку с ТТ, расстояние пятнадцать метров. Выстрел. Он рухнул на подножку машины. Оставшиеся двое бросились к Ниве, двигатель взревел, колеса забуксовали в грязи. Я не стал стрелять, пусть бегут. Пусть расскажут.
Журавль замер, открыв дверцу УАЗа. В его руке блестел пистолет, но он не стрелял. Смотрел на мое лицо. На нем не было ни страха, ни злости, только пустота. Я подошел к нему на расстояние пяти шагов. Вокруг нас лежали мертвые и стонущие. Из десяти приехавших на ногах остался только он, его водитель, жавшийся к рулю. Журавль медленно поднял пистолет, целясь мне в грудь. Рука ходила ходуном.
– Ты кто такой, дед? – прохрипел он.
Я не остановился, сделал еще два шага, сокращая дистанцию. Он нажал на спусковой крючок, выстрел грохнул. Пуля обожгла воздух у левого уха, рука дернулась от страха, и ствол ушел в сторону. Второго выстрела я ему не дал. Левая рука перехватила его запястье и вывернула сустав. Правой рукой стилет уперся ему под подбородок, ствол вдавился в мягкую ткань. Он замер, тяжело дыша, глядя на меня сверху вниз, он был на голову выше.
– Ты хотел тетрадь, – произнес я. – Запомни, тетради больше нет. Есть только я. Если кто-нибудь из твоих людей еще раз произнесет фамилию Мезенцев, если кто-нибудь посмотрит в сторону моей внучки, я приду к каждому, в дома, к семьям, вырежу всех до последнего.
Я отпустил его руку, шагнул назад.
– Убирайся и забери свой мусор.
Журавль не сказал ни слова, бросил пистолет на землю, сел в машину и захлопнул дверь. Водитель ударил по газам, УАЗ сорвался с места, красные габариты мелькнули между соснами и растворились в темноте. Я остался один посреди разгромленного двора, стало слышно, как шумит ветер в кронах сосен, и где-то далеко на заливе гудит одинокий буксир. Опустил пистолет, адреналин начал отступать, и боль обрушилась с удвоенной силой.
Ноги подломились, я пошатнулся, уперся ладонью в капот брошенного УАЗа. Металл был теплым от работающего двигателя. Зажал рану на боку рукой, кровь сочилась сквозь пальцы, густая, темная, липкая. Медленно, волоча правую ногу, я пошел обратно к зданию столовой. Внутри все так же было темно. Я перешагнул через тела у входа, прошел через разнесенный пулями зал, под ногами хрустело стекло и штукатурка, и вошел на кухню.
Подошел к массивному промышленному холодильнику. Пальцы скользили по металлу из-за крови, но я сумел повернуть внешний рычаг фиксатора и потянуть тяжелую дверь на себя. Внутрь проник слабый лунный свет из кухонного окна. Зоя сидела в самом углу, обхватив колени руками. Подняла голову. Я стоял в дверном проеме. Темная водолазка блестела от крови. Лицо покрыто копотью и грязью. В опущенной руке я все еще сжимал пистолет.
Я ждал, что она бросится ко мне, спросит, ранен ли я, обнимет. Она не сдвинулась с места. Смотрела на меня сухими, неподвижными глазами, не мигая. Как смотрят на вещь, которую видят впервые и не могут опознать.
– Выходи, – сказал я хрипло, – нам пора.
Она медленно, осторожно поднялась на ноги. Прижалась спиной к стене камеры. Протиснулась мимо меня боком, стараясь не коснуться даже края моей одежды. Как обходит бродячую собаку, которая может укусить. Я смотрел, как она выходит в темную кухню, как вздрагивает, переступая через тело убитого боевика, как ее плечи трясутся от беззвучных рыданий. Я убрал пистолет за пояс, зажал рану рукой и шагнул в темноту следом за ней.
Где-то впереди, за лесом, ждала электричка, а за электричкой город, в котором Журавль уже рассказывал своим хозяевам, что Кот вернулся. И у меня оставалось, может быть, пара дней, прежде чем они придут снова. На этот раз с автоматами. Мы шли к Приморскому шоссе два километра. Эти два километра показались мне длиннее, чем весь мой путь от 1973 года до сегодняшней ночи. Зоя шла впереди. Двигалась быстро, спотыкаясь о корни сосен, путаясь в высокой траве, но ни разу не обернулась.
Держала дистанцию ровно в три шага. Когда замедлялась из-за неровности почвы, инстинктивно вжимала голову в плечи, ожидая, что я подойду ближе. Я не подходил. Шел следом, тяжело припадая на правую ногу. Моя темная водолазка пропиталась кровью настолько, что на спине стала жесткой, как картон. Боль в простреленном боку давно перестала быть острой. Превратилась в тупую, пульсирующую тяжесть, которая с каждым ударом сердца отдавала в колено и ключицу.
Я зажимал рану левой рукой, а правую держал в кармане брюк, сжимая теплую рукоять Марголина. Лес вокруг нас был спокоен. Ветер стих. Только сухие ветки хрустели под ногами. Мы вышли на обочину трассы, когда небо над заливом начало заметно светлеть, окрашиваясь в цвет старого свинца. Редкие машины проносились мимо, обдавая нас запахом бензина и мокрого асфальта. Я не пытался голосовать. Водитель, увидевший на пустой дороге окровавленного старика и растрепанную, дрожащую девушку, вдавил бы педаль газа до упора.
Мы дошли до автобусной остановки возле железнодорожного переезда. Там стояла желтая будка телефона-автомата. Я достал из кармана двухкопеечную монету, бурую от моей собственной крови. Бросил ее в прорезь и набрал номер, который помнил наизусть пятнадцать лет. Гудки шли долго, на седьмом щелчке трубку сняли.
– Да, – раздался хриплый, с просонья, недовольный голос.
– Шилов, это Илья. Мне нужна игла и немного ниток.
Долгое молчание, только треск помех на линии. Шилов был хирургом, который в шестидесятых потерял право на профессию за пристрастие к морфию. В моей прошлой жизни он штопал меня трижды.
– Ты же умер, Илья, – произнес он наконец, и голос его стал трезвым.
– Я на переезде в Тарховке, дыра в правом боку. Крови много, но кость цела. Жду.
Я повесил трубку. Зоя стояла у края бетонной платформы, обхватив себя руками. Ее било мелкой дрожью. Ледяная ночь остывала, а на ней была только тонкая ситцевая блузка. Я хотел снять штормовку и накинуть ей на плечи, но вспомнил, как она смотрела на мои руки там, в столовой. Как протиснулась мимо меня боком, стараясь не коснуться даже края моей одежды. Я остался на месте.
Шилов приехал через сорок минут на старом, требежащем Москвиче. Не задал ни одного вопроса, просто открыл заднюю дверь. Зоя села первой, вжавшись в самый угол сиденья. Я сел рядом, стараясь не запачкать обивку. Мы приехали в его квартиру на первом этаже старого фонда на Лиговском проспекте. Внутри пахло окурками, немытой посудой и дешевым табаком. Шилов не стал готовить операционную, просто смахнул хлам с кухонного стола, вкрутил мощную лампу без абажура и велел лечь.
Зоя осталась сидеть в коридоре, на продавленном пуфе для обуви. Дверь в кухню была приоткрыта. Шилов разрезал мою водолазку ножницами, осмотрел рану.
– Картечь, – констатировал он, протирая края спиртом. – Прошла по касательной, зацепила глубоко, но жизненно важные органы не задеты. Тебе повезло, старый.
Он не стал делать анестезию, просто взял изогнутую иглу, зажал ее в корнцанге и начал шить. Я лежал на жестком деревянном столе, глядя в пожелтевший потолок. Каждый прокол иглы отдавался белой вспышкой боли, но я не издал ни звука. Дыхание оставалось ровным. Я привык контролировать тело. Скосил глаза на дверь. Зоя смотрела на меня через щель. Видела, как старый врач хладнокровно стягивает края рваной раны черной ниткой.
Видела мое абсолютно спокойное лицо. Я понимал, эта картина пугает ее больше, чем сам факт ранения. Нормальные люди кричат от боли. Нормальные люди едут в больницу. А ее дедушка лежал на грязном кухонном столе у больного врача и терпел все так, словно ему просто зашивали порванный рукав. Когда Шилов закончил, наложил тугую повязку, я сел. И достал из внутреннего кармана брюк, единственного, который остался чистым, тяжелый золотой перстень-печатку. Единственная ценная вещь, которую я забрал из прошлой жизни.
Носил не на пальце, просто держал при себе на крайний случай. Положил на стол. Шилов кивнул, смахнул перстень в карман халата. Сделка закрыта. Мы вернулись в нашу квартиру на Петроградской стороне в семь часов утра. Город уже проснулся. За окном дребезжала трамвайная линия, дворник мёл асфальт. Я зашел на кухню, налил в чайник воды, поставил на плиту, привычные механические действия. Зоя прошла в свою комнату, не сказав ни слова.
Дверь за ней закрылась, но замок она поворачивать не стала. В этом не было смысла, и она это понимала. Я сидел за столом, слушая, как закипает вода. Из комнаты Зои доносились звуки. Скрип дверец шкафа, шуршание ткани, лязг металлических молний на дорожной сумке. Через час она вышла в коридор. На ней было строгое серое платье, в одной руке брезентовая сумка, в другой плащ. Я вышел из кухни, опираясь рукой о дверной косяк.
– Я уезжаю, – сказала она. Голос сухой, выжженный. Она смотрела не на меня, а куда-то в район моей ключицы. – В Вологду, к двоюродной тете. Билет куплю на вокзале.
– Хорошо, – ответил я.
Не стал отговаривать, не стал объяснять, что ей больше ничего не угрожает. Она уезжала не от бандитов, она уезжала от меня. Зоя поставила сумку на пол, надела плащ. Потом посмотрела на тумбочку у входной двери. Там лежала медицинская энциклопедия девятнадцатого века. Та самая, корешок которой я так старательно клеил в архиве. Я закончил работу в четверг и принес ее домой, чтобы показать ей результат.
Она смотрела на книгу несколько секунд. Затем перевела взгляд на мои руки. На палец, который вчера затягивал стальную струну на горле человека. Те же самые пальцы, которые разглаживали морщины на старой бумаге костяной лопаткой. Она отвернулась, взяла сумку. Я открыл замок.
– Зоя, погоди...
Она замерла на пороге, не обернулась.
– У тебя есть деньги на билет?
– Есть, – бросила она.
Дверь захлопнулась. Я услышал, как ее шаги быстро стихают на лестничной клетке. Потом хлопнула парадная внизу. Потом тишина. Я остался один в прихожей. В квартире стало так тихо, что я слышал, как тикают настенные часы в комнате Зои. Подошел к тумбочке, взял энциклопедию. Корешок был идеальным, гладким, прочным. Я действительно хорошо делал свою работу. Аккуратно положил книгу обратно, прошел в комнату и сел в кресло.
Я отбил атаку, но Журавль остался жив. Он потерял половину людей и испугался, но страх выветривается. Рано или поздно поймет, что один старик не продержится вечно. К тому же, тетрадь все еще была у меня. Надо было закрыть этот вопрос раз и навсегда, и для этого не требовалось стрелять. Вечером того же дня я принял две таблетки обезболивающего, спустился в метро и доехал до Московского вокзала. Но тетрадь лежала не в камере хранения.
Ячейка 42, с кодом 1973. Это был адрес для передачи, который они мне назначили. Пустая ячейка, куда я должен был положить реестр. Настоящий тайник был в другом месте. Я вышел из вокзала, пересек Лиговский проспект и свернул во дворы. В глубине квартала стоял старый доходный дом с полуподвальным помещением прачечной, закрытой еще при Андропове. За осыпающейся штукатуркой в стене подвала, за кирпичом, который я вынул и вставил обратно пятнадцать лет назад, лежал сверток в промасленной бумаге.
Я достал его, сел на ступеньки черного хода и развернул. Черная коленкоровая тетрадь. Страховка Кота. Я открыл ее. Мой собственный, аккуратный, убористый почерк. Имена, даты, суммы, адреса. Полистал страницы до середины, нашел то, что искал. Кооператив «Авангард» был новой структурой, но люди, которые обеспечивали ему прикрытие, были старыми. Журавль платил за покровительство заместителю начальника районного управления внутренних дел. А этот заместитель в начале семидесятых пользовался моими услугами.
Заказал устранение строптивого цеховика, который отказался делиться прибылью. В тетради точная дата, сумма передачи денег и место захоронения тела в лесополосе под Гатчиной. Я не стал отдавать тетрадь бандитам. Я использовал ее по прямому назначению. Вырвал три страницы. Купил в киоске три почтовых конверта, написал адреса печатными буквами. Один конверт – в областную прокуратуру. Лично следователю по особо важным делам Черепанову, который славился неподкупностью.
Второй – конкурентам Журавля, бригаде, контролирующей морской порт. Третий – в редакцию «Огонька», где в разгар гласности печатали все. Конверты я отправил из Ленинграда, доехал электричкой до Тосно и опустил их в почтовый ящик на привокзальной площади. Обратного адреса не было. Отпечатков тоже. Я работал в перчатках. Тетрадь работала лучше пистолета. Я запустил механизм из чужих страхов и жадности.
Через два месяца кооператив «Авангард» перестал существовать. Я читал об этом в «Вечернем Ленинграде», сидя на кухне с чашкой остывшего чая. Короткая статья в разделе криминальной хроники. Милиция провела масштабную операцию на территории бывших овощных складов на Обводном канале. Нашли склад контрабандной техники, неучтенную наличность и оружие. Журавля брали жестко, прямо в квартире на Новочеркасском проспекте. При обыске изъяли документы, связывающие его с высокопоставленными чинами в милиции.
Заместитель начальника районного управления был арестован в тот же день, прямо в своем кабинете. Все сработало. Увидев доказательства старых грехов, чиновники сдали Журавля, чтобы спасти свои кресла. Конкуренты из порта забрали их точки. Группировку уничтожили. В статье не упоминалась база отдыха в Зеленогорске, трупы, которые я там оставил, исчезли. Журавль успел зачистить территорию до ареста. Шумиха привлекла бы слишком много внимания. Следствие не нашло ни одного упоминания старика из архива.
Я снова стал призраком. Время идет быстрее, когда ничего не ждешь. Прошло пятнадцать лет. Наступил 2003 год. Страна, в которой я родился, убивал и исчез, исчезла с карты. Ленинград стал Санкт-Петербургом. Эпоха уличных перестрелок сплыла из города. Те, кто выжил в девяностые, надели дорогие костюмы, сели в кресла советов директоров и стали бизнесменами. Журавль не дожил до этого времени. Получил двенадцать лет строгого режима.
Через три года после приговора скончался в колонии под Челябинском. Официальная причина – острая сердечная недостаточность. Неофициальная – кто-то из старых воров вспомнил, что Журавль не чтил понятий. Вадим Лацис выжил. Тот самый мальчик, который привел беду в мой дом. Сдал Журавля, получил условный срок и залег на дно. Сейчас владеет сетью аптек в спальных районах. Говорят, стал уважаемым человеком. Но его люди замечают странность. Вадим никогда не спускается в подвалы.
И у него трясутся руки, когда он слышит звук рвущегося картона. А я остался здесь, на Петроградской стороне. Мне исполнилось семьдесят пять. Городской архив, в котором я работал, закрыли на реконструкцию в девяносто шестом. А потом так и не открыли. Фонды передали в другое ведомство. Я вышел на пенсию. Моя жизнь сузилась до размеров двухкомнатной квартиры. Люди приносят мне старые, рассыпающиеся книги, семейные библии, дореволюционные издания Пушкина, альбомы с марками.
Я сижу за тем же столом, за которым когда-то пил чай с Зоей. Варю кофе на электрической плитке и восстанавливаю переплеты. Мое тело сдало окончательно. Правый бок, там, где остался глубокий шрам от ранения, невыносимо ноет перед каждым дождем. Артрит скрутил фаланги так, что по утрам мне требуется полчаса, чтобы просто сжать руку в кулак. Я больше не могу завязать хирургический узел. Мои руки годятся только для того, чтобы держать костяную лопатку для разглаживания бумаги.
Каждое утро, ровно в восемь часов, я спускаюсь в подвал. Беру с собой пакет с дешевой ливерной колбасой. Кошки, живущие в подвале, уже ждут меня. Трутся о штанины, мурлычат, просят еду. Я кормлю их, смотрю на серое петербургское небо и возвращаюсь в квартиру. Зоя живет в Вологде. Закончила заочное отделение педагогического института. Стала учительницей русского языка и литературы. Вышла замуж за инженера-электрика. Обычного, надежного человека, который никогда в жизни не держал в руках ничего опаснее геометрической линейки.
У них родился сын, назвали его Александром. Она никогда не звонит мне. У меня нет ее номера телефона, она не знает моего. Я не был на свадьбе. Ни разу не видел правнука. Но каждый год в конце декабря в мой почтовый ящик падает извещение. Почтовый перевод из Вологды, 100000 рублей. В графе отправитель – ее фамилия. В графе сообщения – пустота. Ни единого слова. Ни поздравления, ни пожелания здоровья. Просто деньги.
Так она говорит, что жива. И напоминает о долге. Я спас ей жизнь, и она платит. Сухо, аккуратно. Безжалостно. Я ни разу не обналичил эти переводы. Квитанции лежат в нижнем ящике стола, перевязанные белой ниткой. Их там пятнадцать штук. Стопка плотной бумаги, пахнущая типографской краской и казенным клеем. Это все, что осталось от моей семьи. Иногда, сидя в тишине комнаты, я беру эту стопку, выкладываю на стол перед собой и долго смотрю.
Не читаю, там нечего читать. Просто держу в руках. И думаю о том вечере 1988 года. Вспоминаю момент, когда перешагнул через тела охранников в столовой. Лицо Зои, вжавшейся в угол холодильной камеры, ее глаза, полные первобытного ужаса. Не перед бандитами, передо мной. Я пытался обмануть время. Думал, что можно стереть прошлое с лица земли. Пятнадцать лет старался наклеить маску доброго старика-архивариуса, который чинит замки соседкам и улыбается прохожим. Верил, что этот человек стал настоящим.
Маска слетела от одного неосторожного слова, от одного хирургического узла. Когда пришли новые бандиты, архивариус Илья Мезенцев оказался беспомощен. Пришлось позвать того, кого я похоронил. Кота. Мясника. Кот пришел, сделал то, что должен. Убил всех за одну ночь, без сожаления, решил проблему чисто и тихо. Я смотрю на свои руки, узловатые и покрытые пигментными пятнами пальцы. Сегодня я работал с клеем ПВА, и на подушечках осталась тонкая прозрачная пленка.
Беру ветошь и медленно, методично, палец за пальцем стираю ее. Движения те же самые, что и много лет назад, когда я стирал с рук щелочное оружейное масло. Нельзя зачеркнуть то, что ты делал. Нельзя отмыть кровь в корме бездомных кошек. Тот нормальный человек, которым я хотел стать, никогда не существовал. Он был просто долгим отпуском. Я заплатил за эту иллюзию высокую цену: спас единственного родного человека и навсегда стал для него чудовищем.
За окном сгущаются сумерки. В квартире становится прохладно. Я не включаю свет. Мне комфортно в полумраке. Всегда было. Я больше не прячусь. Я больше никого не боюсь. Мне больше некому бояться. На столе передо мной лежит книга. Старый, рассыпающийся том Лермонтова, который принесли на прошлой неделе. Корешок разбит, страницы отходят от блока. Завтра утром я разогрею клей, возьму костяную лопатку и начну собирать его заново.
Я просто переплетчик, которому осталось чинить только чужие книги. Тень, которая вернулась на свое место и больше никуда не уйдет.