Она разбилась в сентябре, на мокром шоссе, поздно вечером. Грузовик, встречная полоса, всё закончилось быстро — так мне сказали. Я не спрашивала подробностей. Знала: узнаю детали — и они вытеснят всё остальное. Останется только авария, а не она.
Мы дружили двенадцать лет. С первого курса, с той дурацкой вечеринки в общаге, где она подошла ко мне, потому что я стояла одна у стены и явно хотела уйти. «Я тоже хочу уйти», — сказала она. — «Пойдём вместе, заодно познакомимся». Мы ушли, познакомились, потом гуляли до четырёх утра по ночному городу и говорили обо всём. Она умела так — встретить человека и сразу говорить обо всём. Молчать она не умела совсем. Это было её главное качество, и я никогда не думала, что буду скучать именно по этому.
Телефон нашли на обочине в трёх метрах от машины — экран вдребезги, плата сгорела. Симку мать заблокировала через две недели после похорон, когда разбирала документы.
Она позвонила мне через месяц после блокировки.
Я была дома, уже почти засыпала. Телефон завибрировал на тумбочке — я потянулась, не глядя, поднесла к уху. Увидела её имя на экране за секунду до того, как нажала ответить. Просто её имя. Так, как я записала двенадцать лет назад.
Я нажала.
— Алло? — сказала я.
Тишина. Не пустая — там кто-то был. Я слышала дыхание — ровное, медленное, чуть тяжелее обычного. Как будто человек лежит и дышит в темноте.
— Алло. Кто это?
Дыхание не изменилось.
Я сидела на кровати и смотрела на её имя на экране. Не могла нажать отбой. Так прошло минуты три. Потом связь оборвалась сама.
Я не спала до утра.
Утром позвонила её матери. Объяснила осторожно — что на мой номер поступил звонок с телефона дочери. Мать помолчала, потом сказала: симка заблокирована, это невозможно, наверное, ошибка оператора. Голос у неё был такой, что я не стала продолжать.
Потом позвонила оператору. Меня перекидывали между отделами, пока один из специалистов не сказал коротко: номер заблокирован и уничтожен физически, исходящие вызовы с него невозможны в принципе, это не сбой системы. Я спросила: тогда что это было? Он помолчал и сказал: не знаю.
Я положила трубку и долго смотрела в стену.
Телефон сгорел. Симка заблокирована. Значит, это был не телефон. Значит, что-то другое нашло мой номер и позвонило с того единственного имени, на которое я точно отвечу.
Я старалась не думать об этом дальше.
Через три дня она позвонила снова.
На этот раз я была готова — или думала, что готова. Увидела имя, глубоко вдохнула, нажала ответить.
Дыхание. То же — ровное, медленное, живое.
— Я слышу тебя, — сказала я. — Если это ты — скажи что-нибудь. Одно слово.
Тишина. Только дыхание.
— Пожалуйста, — сказала я.
Ничего.
Я сидела и слушала, как кто-то дышит в трубке, и думала о том, что двенадцать лет мы говорили обо всём — и вот теперь молчание. Связь держалась семь минут сорок секунд. Всё это время я не вешала трубку.
Когда оборвалось — я поняла, что плачу.
Я рассказала Кате — подруге, с которой мы иногда виделись втроём. Она выслушала, помолчала и сказала: тебе надо к психологу. Я не обиделась. На её месте сказала бы то же самое. Она написала мне через неделю: ну как ты. Я ответила: нормально. Она больше не спрашивала про звонки. Я больше не рассказывала. Некоторые вещи люди не могут принять — не потому что не хотят, просто не могут, и это не их вина.
Звонки приходили раз в несколько дней. Всегда ночью, всегда после полуночи. Всегда одно и то же — дыхание, молчание, оборванная связь. Я перестала пытаться разговаривать. Просто брала трубку и слушала. Это было странное успокоение — не могу объяснить. Просто слышала дыхание и думала о ней.
На шестой звонок что-то изменилось.
Дыхание было прерывистым. Как будто человек силится что-то сказать — и не может. Или не умеет больше. Потом — звук. Не слово, не голос — просто звук, низкий и долгий, как выдох сквозь сжатые зубы. Один раз.
Связь оборвалась.
Я сидела с телефоном в руке, и в голове крутилось одно: она пытается. Пытается и не может. Что-то мешает — или просто там больше нет слов, только этот звук, последнее, что осталось от голоса.
Я открыла нашу переписку. До этого не открывала ни разу — заходила в контакты, видела её имя, и этого было достаточно и невыносимо одновременно. Но сейчас, после этого звука, мне нужно было услышать, какой был её настоящий голос. Живой, не этот.
Последнее сообщение — голосовое, восемнадцать секунд, за три часа до аварии.
Я нажала.
Она смеялась над какой-то ерундой — пересказывала сцену из магазина, что-то нелепое. Восемнадцать секунд смеха и её голос, живой, близкий, как будто сидит рядом. В конце — «ладно, потом расскажу, целую».
Потом не случилось.
Я слушала три раза подряд. На третий раз поняла кое-что — не умом, просто почувствовала. Она звонила не чтобы напугать. Она звонила, потому что не умела молчать. Двенадцать лет — всегда первой нарушала тишину. Это была она, просто теперь у неё не получалось говорить. Она пыталась. До последнего пыталась.
Звонков было девять.
Я поняла это только после последнего — пересчитала в заметках, где отмечала каждый. Девять дней положено прощаться — так говорила её бабушка однажды, мы тогда посмеялись. Не знаю, совпадение ли это. Думаю об этом до сих пор.
Последний звонок был короче остальных — меньше минуты. Дыхание ровное, спокойное. Почти как сон.
Я сказала:
— Ты пыталась. Я слышала. Иди.
Нажала отбой первой. Впервые за все девять раз.
Больше она не звонила.
Катя написала как-то вечером — просто так, без повода: «думаю о ней сегодня». Я ответила: «я тоже». Мы помолчали в переписке — и это было правильное молчание, не страшное. Первое за всё это время.
Её имя я не удалила из контактов. Не смогу, наверное, никогда.
Иногда ночью беру телефон и смотрю на него.
Жду — и не жду. Боюсь — и не боюсь.
Не знаю, какое из этих чувств честнее.
Все персонажи и события вымышлены, совпадения случайны.
Так же вы можете подписаться на мой Рутуб канал: https://rutube.ru/u/dmitryray/
Или поддержать меня на Бусти: https://boosty.to/dmitry_ray
Одноклассники: https://ok.ru/dmitryray
#мистика #страшныеистории #мистическиерассказы #жизньпослесмерти