В декабре 2017 года медсестра ночного обхода вошла в палату и поняла: датчики сорваны. Леонид Броневой снял их сам. Человек, который всю жизнь с яростью боролся за каждую роль, за каждый выход на сцену, за каждый сантиметр собственной судьбы — в последнюю ночь решил не бороться.
Он знал, в котором часу ушла его мать. И выбрал то же время.
Говорят, актёры умирают дважды: сначала персонаж, потом они сами. Броневой умирал наоборот. Его персонажи живут до сих пор, пока сам он давно ушёл. Мюллер, Велюров, доктор Дулиттль в «Формуле любви» — всё это не роли, это отдельные биографии, которые давно зажили без хозяина.
Но чтобы всё это случилось, судьба сначала выжала из него всё.
Лёня Броневой хотел стать военным. Или дипломатом. Восьмилетний мальчик в Киеве, сын офицера ГПУ, привыкший к просторной квартире в центре города, имел на это полное право. Пока в 1937 году ночью не пришли за отцом.
Забрали наградной маузер. Увели в темноту.
Мать с сыном выслали в Малмыж Кировской области — крохотный город, про который даже местные говорили с сочувствием. Матери предложили сделку: разведись с мужем, срок скостят. Она развелась. Сменила сыну отчество. История страны вошла в их семью не через учебник, а через анкету, в которой нельзя было написать правду.
В Киев они вернулись за три недели до начала войны.
Потом был месяц в теплушке — эвакуация на юг Казахстана. Броневой потом рассказывал, как немецкий самолёт, заходя на штурмовку, шёл так низко, что, казалось, цепляет брюхом крышу вагона. Мальчик запомнил два ощущения, которые не отпускали годами: страх и голод.
В Чимкенте был случай, который он носил в себе всю жизнь.
Мальчик получил по карточке паёк: четыреста граммов хлеба. Пока нёс домой, отщипывал по кусочку. Съел почти всё. Мать посмотрела на него и сказала тихо: «Это ничего, сынок». И всё. Никаких упрёков. Именно это «ничего» жгло его сильнее любого наказания.
Он пошёл работать. Сначала на хлебозавод. Там прямо во дворе он видел, как расстреляли женщину, пытавшуюся украсть масло. Потом — секретарём-машинисткой в райисполкоме, потом в пошивочном цехе кукольного театра.
Именно там, у кукол и грошового реквизита, что-то переключилось.
Быть военным или дипломатом ему теперь было заказано — сын «врага народа» в советских анкетах был меченым. Поэтому он поступил в Ташкентский театрально-художественный институт имени Островского. Там в приёмных бумагах не надо было указывать отца.
Стипендия — двадцать семь рублей. Раз в месяц он бежал на рынок за самсой или шашлыком с лепёшкой. Эту любовь к восточной кухне он сохранил до последних лет: только баранина, только парная. Только бакинские помидоры.
В 1950 году его распределили в Магнитогорский драматический театр имени Пушкина.
Первая роль — без слов. Молодой актёр мог бы смириться. Вместо этого он заказал сапоги с оглушительным скрипом. Едва выходил на сцену — весь зал смотрел на него. Исполнитель главной роли возмущался. Броневой послушно менял сапоги.
На следующем спектакле он демонстративно медленно перевешивал кобуру с левого бока на правый.
Снова все смотрели на него. Снова партнёр негодовал. Но именно этот ворчливый упрямец с пустыми репликами и скрипящими сапогами уже знал главное о себе: внимание — это не подарок судьбы. Это то, что берётся руками.
В 1953 году Броневой поступил сразу на третий курс Школы-студии МХАТа. Вместе с ним учились Галина Волчек, Игорь Кваша, Ирина Скобцева — люди, которые потом стали лицом советского театра. По окончании студии ни один московский театр не пригласил его.
Грозный. Иркутск. Воронеж.
Именно в Воронеже произошло то, после чего он стал другим человеком. Его первая жена Валентина — выпускница Щукинского училища, мать их дочери — упала на репетиции, ударилась ребром. На месте ушиба возникло злокачественное образование. Через полгода её не стало.
Леонид остался один с маленькой Валентиной на руках.
Квартира, которую только что дали за роль Ленина, театр, где погибла жена, — всё стало ненавистным за один день. Он уехал в Москву к родственникам жены. Не так он представлял себе это возвращение.
Лето 1962 года. До начала театрального сезона нужно было как-то прожить. Броневой каждое утро выходил на бульвар играть в шахматы на деньги. Вставал с мыслью: только бы не дождь.
Потом — Театр на Малой Бронной. Потом — первые роли в кино. Его типаж замечали быстро: что-то в лице, в посадке, в манере держаться делало из него идеального идейного противника. Жандарм, враг, чиновник с холодными глазами.
Он хотел комедий. Хотел, чтобы ценили диапазон. Получал мундиры.
Когда режиссёр Татьяна Лиознова предложила ему роль в «Семнадцати мгновениях весны», речь шла не о Мюллере. Ему предлагали Гитлера. Броневой долго колебался.
Выбор за него сделала Виктория.
Она появилась в его жизни как преданная поклонница — впервые увидела его в спектакле «Мятеж неизвестных», где он играл американского корреспондента в модной рубашке и дефицитных джинсах. После каждого спектакля она шла за ним следом, провожая до дома. Броневой долго терпел. Потом просто обернулся и предложил поговорить.
Восемь лет встреч. Он ждал, пока дочь вырастет, прежде чем разрешить себе личную жизнь. Виктория ждала вместе с ним.
Именно она отговорила его от роли Гитлера. И Мюллер стал судьбой.
Поначалу Лиознова относилась к Броневому прохладно. Всё изменилось после одного просмотра. Режиссёр возила материал на дачу к Юрию Андропову — тогдашнему председателю КГБ. Тот посмотрел сцены с Мюллером и спросил: «А кто это такой? На Черчилля похож». Ему ответили. «Хорошо. Пусть играет».
На следующий день Лиознова встретила его словами: «Здравствуйте! Вы любимец нашей съёмочной группы. Пойдёмте пить кофе».
Броневой потом узнал причину. И не смог простить — не Лиозновой, а самой ситуации. Его судьба снова решалась не мастерством, а благосклонностью высокого начальства. Это задело его глубоко и навсегда.
Но роль получилась эталонной.
Нервный тик шефа Гестапо. Пауза перед репликой. Тяжёлый взгляд исподлобья. Всё это Броневой придумывал сам, потому что маленькая роль — это не повод делать её незаметной. После премьеры в августе 1973 года он проснулся народным любимцем.
«Я даже не думал, что будет такой успех. Моя роль маленькая», — говорил он.
Изначально Мюллера должен был играть Всеволод Санаев. Тот отказался: не может секретарь профкома «Мосфильма» играть фашиста. Броневой сыграл так, что цитаты из этой роли разошлись в народ раньше, чем вышел финальный эпизод.
Потом были «Тот самый Мюнхгаузен», «Покровские ворота», «Формула любви». В каждом фильме он делал одно и то же: превращал второстепенные реплики в афоризмы. Марк Захаров стал его режиссёром — человеком, который понимал, что с Броневым не нужно бороться, его нужно выпускать.
В Ленком он перешёл в 1988 году.
Но рядом с карьерным счастьем шла другая история. Большая и тихая драма.
С дочерью Валентиной всё началось с нелепости. Накануне семидесятилетия отца, которое отмечали в ресторане «Прага», через жену была передана просьба: не приводить на торжество внучку — ребёнку среди выпивающих людей делать нечего. Дочь возмутилась и высказалась резко. Виктория передала мужу. Броневой вспыхнул: решил, что дочь оскорбила его жену.
Он отказал дочери от дома. Навсегда.
Пятнадцать лет. Без встреч, без звонков. Только деньги внучке — он перечислял регулярно. Валентина несколько раз просила прощения, записала обращение к отцу на телевидении. Броневой был непреклонен.
Он пожертвовал многим ради дочери в годы нищеты и вдовства. И ждал за это беспрекословного послушания. А она вышла замуж и без раздумий сменила знаменитую фамилию. Это тоже больно ударило.
Дочь, в свою очередь, долгие годы верила: отец не женится, потому что всё ещё любит маму. Новый брак она принять не смогла.
Примирения не случилось.
В 2012 году во время гастролей в Киеве Броневой поехал на кладбище — навестить могилу матери. Нашёл её в запустении. С ним случился инфаркт прямо на месте. Киевские врачи его выходили.
Потом началась реабилитация в Москве. Отказали ноги. Казалось — всё, на сцену не вернётся. Но Захаров настаивал: без Броневого нельзя ставить «Вишнёвый сад». И он начал ходить. Сначала с палочкой, потом — перед выходом на сцену оставлял палочку за кулисами.
Актёры страховали его во время каждого спектакля.
Однажды он забыл текст. Зал всё равно провожал его аплодисментами — стоя. Но стало ясно: роль придётся отдать. Захаров не смог сказать это сам. Попросил директора позвонить и сообщить, что «пока не надо приходить». В ответ директор услышал долгое ворчание.
Осенью 2017 года Броневой едва передвигался. Ходил в тапочках — ноги не позволяли надеть ботинки. В театре привыкли к его ворчанию. Теперь он молчал.
Последняя роль — престарелый князь Собакин в «Дне опричника». Режиссёр придумал ход: Броневого вывозили на инвалидной коляске. 3 ноября 2017 года после спектакля он не смог встать с неё, чтобы поехать домой.
Его госпитализировали. Наметились улучшения, он занимался лечебной физкультурой. Старался, боролся, надеялся.
В последней декаде ноября резко поднялась температура. Держалась двое суток. Броневой сильно похудел.
9 декабря 2017 года, в половине пятого утра, медсестра во время обхода поняла, что датчики сорваны.
В последние годы он больше всего корил себя за одно: из-за занятости не успел на похороны матери в Киев. Ему рассказали, что перед уходом она проснулась в три часа ночи и произнесла вслух: «Окончен путь, устала грудь и сердце хочет отдохнуть». И умерла.
В свою последнюю ночь он решил уйти в то же время, в которое ушла она.
Всю жизнь он тянулся к контролю над собственной судьбой — с тех самых скрипящих сапог на сцене магнитогорского театра. Контроль над вниманием публики. Над интонацией реплики. Над тем, кому открыть дверь, а кому закрыть навсегда.
В финале он взял контроль над последним, что у него оставалось.
И это, пожалуй, был самый броневойский поступок из всех.