Заносила ей цветы, а потом убежала за кулисы — плакать.
Так говорили очевидцы того вечера. В феврале 1996 года в Театре Сатиры всё никак не могло начаться торжество по случаю юбилея. Зрители ёрзали в креслах. Прошло десять минут, пятнадцать, двадцать. Кто-то уже начал ворчать.
Потом выяснилось: виновница торжества забыла накрасить ногти. Актриса, которой исполнялось девяносто лет, отказывалась выйти к публике с ненакрашенными ногтями.
Когда она наконец появилась — в длинном платье, стройная, с горящими глазами — зал выдохнул. А она улыбнулась и сказала: «Я благодарна всем, кто пришёл посмотреть на уценённый товар, сделанный в 1906 году».
Это была Валентина Токарская. Актриса, у которой было всё — и которая потеряла всё. Дважды.
В тридцатые годы её знала вся Москва. Не из газет и не из скучных докладов — её знали так, как знают человека, мимо которого невозможно пройти. Токарская была примой Московского мюзик-холла. Самой красивой и, по словам современников, самой состоятельной актрисой тогдашней столицы.
По Москве она разъезжала на собственном автомобиле — редкость даже по меркам привилегированной богемы. Жила в квартире с видом на Кремль. Ею восхищались Зощенко, Горький, Ильф и Петров, Катаев. Вальс «Ваша записка в несколько строчек» поэт Павел Герман написал специально для неё, и этот романс не сходил с концертных площадок.
Она вспоминала, что после спектаклей у служебного входа её ждали фаэтоны — богатые поклонники соперничали за право пригласить её на ужин. И она выбирала. Спокойно, без суеты, как человек, который привык к тому, что мир вращается вокруг него.
В 1934 году Илья Ильф, Евгений Петров и Валентин Катаев написали для неё главную роль в спектакле «Под куполом цирка». На премьере сидел Максим Горький. По этой же пьесе позднее Григорий Александров снял фильм «Цирк» — но уже с Любовью Орловой в главной роли. Говорят, Орлова ходила на спектакли Токарской специально, чтобы учиться. Шарм, лёгкость, умение держать зал — всё это она подсматривала у Валентины Георгиевны.
Казалось бы, такую жизнь не сломать ничем.
Осенью 1941 года Токарская вместе с другими артистами Театра Сатиры отправилась на фронт. Культурные бригады ехали к солдатам — поднимать боевой дух, петь, смешить, напоминать о мирной жизни. Предполагалось, что через месяц их сменят.
Немецкие танки прорвали фронт под Вязьмой раньше, чем кто-либо успел перестроиться.
Артисты оказались в окружении вместе с частями армии Рокоссовского. Токарская бежала. Несколько дней скиталась по лесу в осеннем холоде, ела что придётся, не понимала, куда идёт. Полуживая, вышла к людям — и наткнулась на немецкий патруль.
На допросе она призналась, что актриса. И спела, чтобы доказать.
А потом сделала кое-что ещё. Рядом с ней был арестован актёр Театра Сатиры Рафаил Холодов — еврей по происхождению. Для него это означало верный расстрел. Токарская объявила его своим мужем. Немцы поверили.
Это решение, принятое за секунду, стоило ей нескольких лет жизни.
Пленных советских артистов включили в труппу, которая развлекала немецких солдат. С отступающими войсками их гнали всё дальше на запад: Смоленск, Могилёв, Гомель, Барановичи — и дальше, до самой Германии. В Берлине Токарская и Холодов выступали уже для советских военнопленных, работавших на немецких хозяйств.
В 1945 году она была в Берлине, когда туда вошли наши.
Именно там, в апреле сорок пятого, её впервые увидел молодой артиллерийский офицер Евгений Весник. Сын расстрелянного в 1937 году командира, он пошёл на фронт добровольцем — доказывать, что достоин носить имя отца. Прошёл всю войну. Участвовал в освобождении советских граждан из немецкого плена.
И вдруг — Токарская.
Он хорошо помнил её по довоенному фильму «Марионетки». А перед ним стояла уставшая, постаревшая женщина с потухшим взглядом. Весник где-то раздобыл цветы и сказал: «Я всегда мечтал с вами познакомиться».
Токарская взяла букет — и выронила. Закрыла лицо руками.
Они оба расплакались прямо там, посреди разбитого Берлина.
В ноябре 1945 года Токарскую отправили домой. В Театре Сатиры её встретили тепло. Говорили: хорошо, что живая, поедете отдыхать, вы столько пережили.
На следующее утро за ней пришли.
Следователи задавали стандартные вопросы: почему не бежала, почему не искала партизан, как вредила Родине. Она отвечала честно: не героиня, воевать не умею, не знала, где партизаны. Только хотела выжить. Никаких секретов не выдавала — их у неё и не было.
После короткого следствия её осудили по статье 58.3 — пособничество врагу. Четыре года исправительно-трудовых лагерей.
Вот здесь важно остановиться и сказать прямо: Токарскую осудили не за предательство, а за выживание. За то, что она не выбрала смерть. За то, что пела — потому что это было единственное, что она умела. Система не делала различий между теми, кто сотрудничал с врагом, и теми, кто просто не успел застрелиться.
В лагере в Вологде её заставляли вытаскивать брёвна из реки, стоя по пояс в ледяной воде. Потом — лесоповал. Нашлись люди, которые её узнали. Её освободили от самых тяжёлых работ и поручили организовать самодеятельность.
Затем пришёл запрос из Воркуты. Этапом — в Воркутинский драматический театр.
На спектакли и репетиции она ходила под конвоем. После — возвращалась в барак. По ночам там бегали крысы, которых заключённые знали поимённо и закрывали на ночь голову, чтобы суметь уснуть. Мечтой был отдельный закуток — жалкая кабинка в том же бараке, но своя. Когда театр наконец выхлопотал для Токарской эту конурку, она пришла на репетицию сияющая: «Поздравьте меня! Теперь я якобинка!»
Она сыграла там Марию Стюарт. И Софью Ковалевскую. Сама поставила две оперетты.
Много лет спустя она говорила об этом без горечи: «Мы играли дивные пьесы. Никогда бы я в Москве не получила таких ролей».
Там же, в Воркуте, её приметил фотограф Алексей Каплер — известный сценарист, лауреат Сталинской премии, угодивший в лагеря за роман с дочерью Сталина. В лагере у него было относительно привилегированное положение: крохотная фотостудия, где он снимал заключённых и начальство. В этой каморке и начался их роман.
Токарская была уверена: столько страданий не могут закончиться ничем, кроме настоящей любви.
После смерти Сталина в 1953 году оба вышли на свободу. Поженились. Получили квартиру, купили дачу под Москвой. Жизнь, казалось, наконец повернулась лицом.
Токарская вернулась на сцену Театра Сатиры. Каплер преподавал на Высших сценарных курсах, быстро восстановил утраченные связи, снова стал своим человеком в московской богеме.
А потом он встретил молодую поэтессу Юлию Друнину.
В 1960 году Каплер попросил у Токарской развод. С разделом всего имущества: квартиры, машины, дачи. Той самой квартиры и той самой дачи, которые стали символом возвращённой жизни.
Токарская потом говорила, что была в те дни на краю. Но потом взяла себя в руки и сказала: «Забирай всё».
И именно тогда в её жизнь снова вошёл Евгений Весник.
К тому времени он уже стал звездой советского кино и режиссёром Театра Сатиры. Получив сценарий детективного фильма «Дело номер 306», он первым делом позвонил режиссёру и сказал: партнёршу я знаю — Токарская. Она подходит идеально. Режиссёр не знал, что это не просто профессиональная рекомендация.
Это был акт человеческого достоинства.
Фильм вышел в 1956 году и стал лидером проката: его посмотрели тридцать три миллиона зрителей. Токарскую — в роли немецкой шпионки Магды — ни один критик не посмел упрекнуть ни в чём.
Но в кино она больше не снималась. Яркие эпизоды — и не более. В театре крупных ролей тоже не давали. Однажды она пришла к художественному руководителю Плучеку и попросила хоть что-нибудь: «Хотите, сыграю табуретку».
Звание Народной артистки Российской Федерации ей присвоили в 1993 году — в восемьдесят семь лет. Без предшествующего звания «заслуженной» — через голову, сразу. Как будто государство смущённо признало: мы что-то должны этой женщине.
В феврале 1996 года зал был переполнен. Из первого ряда ей аплодировал Весник. Токарская сменила несколько нарядов и блистала так, будто никакой войны, никаких лагерей, никакого предательства не было. Будто это просто вечер в любимом театре.
Через полгода её не стало.
Она прожила жизнь, в которой красота открывала двери — и она же захлопывала их обратно. Она выжила там, где выжить означало стать виноватой. Она играла Марию Стюарт под конвоем и никогда не просила прощения за то, что осталась жить.
Это не история о героизме. Это история о том, каким бывает достоинство, когда никакого другого оружия не осталось.