Отец умер в феврале, когда земля ещё мёрзлая и могилу долбят ломом.
Я не был на похоронах. Не потому что не хотел — просто не успел: узнал поздно, билет взял на следующий день, а к тому времени его уже закопали. Мать сказала по телефону: «Ничего, он бы понял». Но я-то знал, что не понял бы. Отец был из тех, кто не прощает молчания. Мы и так не разговаривали три года.
Я снимаю частный дом на краю города. Старый, одноэтажный, с окнами почти у земли — хозяйка говорила, что раньше здесь был цокольный склад, потом переделали под жильё. Окна выходят прямо на палисадник, отделённый от тротуара низким штакетником. Я всегда думал, что это неудобно — любой прохожий может заглянуть. Теперь думаю об этом иначе.
Стук в окно я услышал в первую же ночь после возвращения.
Три часа ночи. Я это точно знаю, потому что смотрел на телефон прямо перед тем, как открыть глаза. Сначала решил — ветка. Никаких веток рядом с окном нет, но мозг в три ночи придумывает что угодно, лишь бы не вставать.
Стук повторился. Тихий, равномерный. Три удара. Пауза. Три удара.
Я встал.
За окном стоял отец.
Я не закричал — у меня просто не было воздуха. Он стоял в палисаднике в том же костюме, в котором я видел его последний раз живым: серый, в мелкую клетку, который он надевал только по праздникам. Руки опущены. Лицо спокойное. Он смотрел на меня — именно на меня, не мимо, не сквозь — и не двигался.
Я простоял у окна, наверное, минуту. Потом он повернулся и ушёл в темноту.
Утром я убедил себя, что это был сон. Нервы, перелёт, вина — всё вместе. Налил кофе, открыл ноутбук, начал работать.
На следующую ночь он пришёл снова.
Три часа, три удара. На этот раз я подошёл к окну почти сразу. Отец стоял на том же месте, у штакетника. Но теперь я заметил кое-что, чего не разглядел в первый раз: он стоял босой. На февральском асфальте, в мороз — без обуви. Я смотрел на его ступни и не мог оторваться. Они были белые, неживые, плоско лежали на промёрзшей земле — как будто не стояли на ней, а были к ней приложены. Меня затошнило.
Я открыл форточку.
— Папа, — сказал я. Голос получился тонким, не моим.
Он не ответил. Только смотрел.
Я закрыл форточку. Отошёл от окна. Лёг на кровать и не спал до рассвета.
На третью ночь я засёк расстояние. Вышел утром в палисадник, встал у штакетника и отмерил шагами до подоконника. Восемь шагов — от забора до окна. Запомнил.
Той ночью он снова появился у штакетника. Восемь шагов.
На четвёртую ночь — шесть.
На пятую — четыре.
Я позвонил матери после пятой ночи. Не сказал про отца — просто спросил, как его хоронили. Она рассказала. Гроб, земля, поминки. Всё как положено. «Ты бы приехал», — сказала она под конец. Не укором — просто так. Это было хуже укора.
Я нашёл в бабушкиных книгах — она жила у меня последние два года перед смертью, оставила целую полку — старый сборник про народные поверья. Навий час. Между двумя и тремя ночи, когда граница между живыми и мёртвыми тонкая. Нечистое время. Там было написано: не открывай окна, не зови по имени, не смотри в глаза.
Последние два пункта я уже нарушил.
На шестую ночь он стоял в двух шагах от окна. Я видел лицо хорошо — слишком хорошо для такого освещения, хотя фонарь с улицы бил прямо в палисадник. Те же залысины, та же складка у рта, которая появлялась, когда он молчал, но злился. Он всегда так молчал. И сейчас — то же самое молчание. Три года — и ни один из нас не позвонил первым. Теперь я смотрел на это лицо через стекло и думал: вот он стоит. Стоит и ждёт. Чего — не говорит. Никогда ничего не объяснял.
На седьмую ночь я не подходил к окну. Лежал, считал удары — три, пауза, три — и не вставал. Так прошло минут сорок. Потом стихло.
Я не выдержал. Встал.
Палисадник был пустой. Только пятно от фонаря на земле и голые стебли прошлогодней травы.
Я уже собирался отойти — и тут увидел.
Он стоял вплотную к окну, по другую сторону стекла. Лицо в полуметре от моего. Я не слышал, как он подошёл. Голова чуть запрокинута, и в свете фонаря его глаза были белые — не закатившиеся, не мутные, а именно белые, как фарфор, без зрачков, без радужки — и он смотрел на меня этим белым взглядом, который был хуже любого крика.
Я упал спиной на кровать. Лежал и дышал — считал выдохи, дошёл до сорока трёх, прежде чем смог встать.
Когда рассвело и я подошёл к окну, на стекле с внешней стороны были три полосы. Узкие, параллельные. Как от пальцев.
В тот же день я купил билет к матери.
Она обрадовалась. Напоила чаем, достала альбом с фотографиями с поминок. Я листал и почти не смотрел — пока не перевернул одну страницу.
Стол, родственники, цветы. Это было фото из прихожей — видно вешалку с пальто, открытую дверь в комнату. И в дверном проёме, в глубине, кто-то стоит. Неразличимо, тёмный силуэт. Серый костюм в мелкую клетку.
— Мам, это кто? — спросил я.
Она долго смотрела. Потом сказала тихо:
— Не знаю. Я думала, ты знаешь.
Я не стал объяснять. Молча перевернул страницу.
Той ночью я спал на диване в гостиной. Окна выходили в другую сторону — на глухой двор, кирпичный забор, соседская яблоня. Третий час я встретил без сна, лежал и смотрел в потолок.
В три ровно — стук. Три удара. Пауза. Три удара.
Я лежал и не двигался. Стук шёл с той стороны, где яблоня. Третий этаж туда не дотянется. Ближайшая ветка — метров пять от стены.
Стук не прекращался до рассвета.
Я так и не подошёл к окну. Это единственное, что я сделал правильно за все эти недели.
Но иногда, уже днём, на ярком свету, я ловлю себя на мысли: а вдруг он просто хотел поговорить. Вдруг именно это — и было всё, чего он ждал всё это время.
Три года молчания. Теперь ещё одно молчание. Только по другую сторону стекла.
Все персонажи и события вымышлены, совпадения случайны.
Так же вы можете подписаться на мой Рутуб канал: https://rutube.ru/u/dmitryray/
Или поддержать меня на Бусти: https://boosty.to/dmitry_ray
Одноклассники: https://ok.ru/dmitryray
#мистика #ужасы #страшныеистории #мистическиерассказы