В кофейне «Ампир» царил дух общества потребления, и лишь Платон Пантелеймонович Похотливый возвышался над повальным падением нравов, как обломок античной колонны.
Лоб Платона Пантелеймоновича, вспаханный плугом неустанной рефлексии, казался картой неизведанных интеллектуальных земель. Окружающая суета была для него не более чем немым кино, в то время как сам он вслушивался в величественный гул собственных мыслей, изредка прерываемый лишь хлюпаньем кофейной пенки.
«Как томительно это вечное коловращение духа, – думал он, поправляя крахмальный воротничок. – Повсюду мы видим торжество формы над содержанием. Вот взять хотя бы явление парвеню. О, это бич нашего времени! Парвеню – это не просто выскочка, это метафизическое недоразумение. Человек, ворвавшийся в высшие слои общества с черного хода, сохранив в карманах шелкового фрака крошки вчерашних семечек. Он купил рояль, но пальцы его все еще помнят лишь счеты. Он знает цену шампанскому, но не знает его души. Это имитация благородства, картонный фасад на месте античного портика».
Он обвел взглядом зал, ища подтверждение своей блестящей дефиниции. И Вселенная услышала его! Дверь распахнулась, и в кофейню ввалился молодой человек в кричаще-желтом пиджаке. Он громко хлопнул по столу купюрой, заказал «самое дорогое пойло» и принялся ковырять в зубах визиткой.
– Парвеню-с, – брезгливо шепнул Платон Пантелеймонович. – Плебей в павлиньих перьях. Наглый, как весенний сквозняк.
В этот момент молодой человек неловко повернулся и опрокинул на себя сахарницу. Белый песок обильно посыпал его лацканы и пол.
В голове Платона Пантелеймоновича что-то щелкнуло. Его взор затуманился, а благородная мина начала сползать, обнажая нечто более приземленное и липкое.
– Вот видите! – вдруг громко произнес он, обращаясь к испуганной официантке. – Рассыпал! А почему рассыпал? Потому что нутро-то мужицкое, неотесанное. Это ведь как с бабами, деточка. Ты ее хоть в кружева оберни, хоть смартфон за миллион рублей дай, а она все равно парвеню. Нацепит на себя финтифлюшки, сидит, губы малюет, строит из себя графиню де Монсоро, а глазами-то рыщет, где бы мужика покрепче за штанину ухватить.
Он наклонился к официантке, обдав ее запахом глясе и старого табака.
– Сахар посыпался – это знак. Это аллегория ее, извиняюсь, податливости. Она ведь тоже как эта сахарница: тронь не вовремя – и все наружу вывалится. Все эти мадамы, что по бульварам форсят, они ведь те же выскочки. Хотят казаться недоступными замками, а на деле – дешевые кампусы. И логика тут железная: если баба строит из себя эдакую фифу, значит, внутри у нее зуд такой, что никаким веером не обмашешь.
Голос Платона Пантелеймоновича стал хриплым, он перешел на заговорщический полушепот, в котором сквозила откровенная скабрезность:
– Глянь на них, на фиф этих. Юбки узкие, а под ними-то, поди, ляжки так и трутся, как у лошадей ломовых. Тьфу! Чистое притворство. Натянет корсет, а сама думает, как бы его поскорее скинуть, чтоб пузо вывалилось да кобылий хохот наружу вырвался. Парвенюхи! Притворяются ангелами, а сами в нужниках записки пошлые пишут и хвостами крутят так, что у честного человека в глазах рябит. Вся их эрудиция – это умение коленку вовремя показать, когда спорткар мимо едет. Шкуры припудренные, вот и весь ихний ампир!
Платон Пантелеймонович грохнул чашкой о блюдце, забрызгав скатерть коричневыми пятнами, и с вожделением уставился на щиколотку проходящей мимо дамы.
Бонус: картинки с девушками
Подписывайтесь, уважаемые читатели. На нашем канале на Дзене вас ждут новые главы о приключениях эксцентричного Платона Похотливого.