– Это убрать. Это переделать. И вот это – тоже убрать, – он говорил, не глядя на меня. Листал мои отчёты так, будто перебирал чужое барахло на блошином рынке.
Понедельник. Девять утра. Новый операционный директор Вадим Сергеевич Крылов работал у нас третий день.
Я провела в этом отделе семь лет. Семь лет выстраивала систему отчётности, которую он сейчас листал двумя пальцами. До него был Павел Игоревич – он хотя бы здоровался.
– Вы слышите меня? – он посмотрел на меня. Взгляд такой, будто я секретарша, которая принесла не тот кофе. – Переделать к среде.
Я кивнула. Пока кивнула.
До Крылова я была старшим аналитиком. На деле – правой рукой Павла Игоревича. Когда он ушёл в головной офис, три месяца я одна тянула весь операционный блок. Без надбавки. Без должности. Просто ’’Марина, ты же справишься’’.
Я справлялась.
Квартальный отчёт, который сейчас лежал на его столе со следами его пальцев, я писала две недели. Сводила сведения из пяти систем, которые между собой не дружат от слова совсем. Звонила подрядчикам в одиннадцать вечера. Приходила в субботу.
Он пролистал его за четыре минуты. Я засекала.
– Структура устаревшая, – сказал он в среду, когда я принесла переделанную версию. – У нас в прошлой компании делали иначе.
– Как именно? – спросила я.
Он махнул рукой. – Я скину пример.
Пример он не скинул ни в среду, ни в четверг, ни в пятницу. Зато в пятницу в шесть вечера написал в общий чат: «Марина, отчёт по второму кварталу – до понедельника, девять утра. Расширенная версия».
Расширенная. До понедельника. Это был четверг, половина седьмого вечера.
Я смотрела на экран телефона. Коллеги в чате молчали – кто из солидарности, кто из страха. Потом Лена написала мне в личку: «Марин, это вообще законно?»
Я не ответила. Открыла ноутбук.
За три недели его работы я задержалась двенадцать раз. Четыре раза – до девяти вечера, один раз – до половины одиннадцатого. Это не считая двух выходных, когда я работала из дома. Итого – двадцать один час сверх нормы. За три недели. Без единого слова благодарности.
Он ни разу не задержался. Ровно в шесть – пальто, портфель, лифт.
На планёрках он говорил «мы», когда речь шла об успехах, и «Марина не учла» – когда что-то шло не так. Один раз при всём отделе, восемь человек, сказал: «Марина, у вас привычка усложнять простые вещи». Это было про таблицу, которую я делала по его же устному заданию, которое он потом переформулировал три раза.
Я промолчала. Написала в ежедневнике: «усложняю простые вещи» – и поставила рядом жирный вопросительный знак.
Коллеги после планёрки подходили, говорили вполголоса: «Марин, ты держись». Спасибо большое. Очень помогает.
Отдельная история случилась с базой подрядчиков. Я её собирала полтора года. Восемьдесят четыре контакта, у каждого – рейтинг, история сотрудничества, условия договора, пометки о надёжности. Руками. Сама. Каждую позицию сама заполняла, сама обзванивала, сама обновляла.
Как-то утром прихожу – в базе новая колонка. «Статус по Крылову». И половина моих пометок затёрта. Просто затёрта, без предупреждения.
– Вадим Сергеевич, – говорю, – вы редактировали общую базу?
– Оптимизировал, – отвечает он, не отрываясь от ноутбука.
Я стояла в дверях его кабинета и смотрела на его макушку. Полтора года. Восемьдесят четыре строки. ’’Оптимизировал’’.
– Там были важные сведения, – говорю.
– Устаревшие. Я расставил приоритеты.
Вот тогда у меня что-то щёлкнуло. Тихо так, внутри. Но очень отчётливо.
К пятой неделе его работы я завела отдельный файл. Назвала его просто: «Хронология». Дата, время, что произошло, есть ли переписка. Не потому что планировала что-то делать. Просто хотела видеть картину целиком.
Картина получалась некрасивая.
Пятнадцать задач с дедлайном ’’срочно’’, из которых шесть он ставил после шести вечера. Три планёрки, где мою работу называли ’’нашей разработкой’’ – с указанием его имени. Две ситуации, когда он при коллегах поправлял меня в вещах, в которых я разбираюсь лучше него – это честно, без обид, просто я занимаюсь операционной аналитикой семь лет, а он пришёл из торговой компании и ещё путает два типа отчётов.
Один раз – совсем уже неприятный момент. Позвонил клиент, спросил «а кто готовил аналитику по нашему тендеру». Я взяла трубку, сказала: «Я, Марина». Крылов, проходя мимо, перехватил трубку и сказал: «Это наш отдел готовил, я операционный директор Крылов». Клиент потом написал мне лично – уточнить детали. И написал: «А почему ваш директор так странно ответил?»
Я не знала, что ответить. Написала: «Всё в порядке, готова ответить на ваши вопросы».
Пик наступил на общем совещании с руководством. Раз в месяц, все отделы, большой переговорник на двадцать человек. Крылов готовился к нему два дня – я знала, потому что два дня он слал мне правки к презентации. Двадцать три правки. Я считала.
Доклад был мой. Сведения – мои, структура – моя, графики – мои. Его была обложка с логотипом и слайд с «ключевыми выводами», который он написал сам. Выводы, по правде, я тоже ему подсказала на прошлой неделе – он спросил, что считаю главным, я ответила, он записал.
Встреча началась. Крылов встал, открыл первый слайд.
– Наш отдел провёл масштабную аналитическую работу, – сказал он. И сделал паузу, как человек, который привык, что его слушают. – Мне удалось выстроить систему, которой раньше не было.
Я сидела за его спиной. Слева от меня – Лена. Она покосилась на меня, чуть подняла бровь.
– Система отчётности, которую вы видите, – продолжал он, – это результат моего подхода к операционной аналитике. За полтора месяца мы полностью перестроили работу отдела.
Моего подхода. Полтора месяца. Он работал у нас пять недель.
Я подняла руку.
Крылов не сразу заметил. Потом заметил. Взгляд стал холодным.
– Марина, вопросы после.
– Прошу прощения, – сказала я. Голос получился ровный. Даже я сама удивилась. – Один уточняющий момент для точности.
В переговорнике стало тише. Финансовый директор Светлана Борисовна посмотрела на меня поверх очков.
– Система отчётности, которую вы видите, разработана мной за последние два года, – сказала я. – Последний квартальный отчёт я готовила четырнадцать дней, включая два выходных. Я готова показать историю версий файлов с временными метками, если нужно.
Крылов открыл рот. Закрыл.
– Вадим Сергеевич пришёл к нам пять недель назад, – добавила я спокойно. – Это легко проверить по приказу о назначении.
Тишина длилась секунды четыре. Потом Светлана Борисовна медленно сняла очки.
– Вадим Сергеевич, – сказала она. – Это так?
Он не извинился. Такие не извиняются.
После совещания прошёл мимо меня, не глядя. Вечером в почте появилась служебная записка – про «нарушение субординации» и «дестабилизацию рабочего процесса».
Я переслала её в HR и юристу. Приложила таблицу переработок за пять недель и историю правок к презентации с моими именем и метками на каждом файле.
Через три дня меня позвала Светлана Борисовна. Разговор был долгий. Что именно она сказала Крылову – не знаю. Но служебная записка исчезла, как и не было.
Прошёл месяц. Крылов в компании остался. Ходит с тем же видом – будто он здесь всегда и так и должно быть.
Но на планёрках теперь молчит, когда я говорю. И на совещаниях больше не путает «моё» с «наше».
Я перегнула тогда: прервала его при всех, при руководстве? Или правильно сделала? Напишите, что думаете.