Они стояли на берегу Балтийского моря, в котором тонуло большое красноватое солнце.
— Что-то я устала, — призналась Ягуся. — Пожалуй, пора домой. С третьим ключом как-нибудь потом разберёмся, сейчас уже сил никаких нет.
— Я только за! — Чертяка покатал опрокинутую ступу туда-сюда, стряхивая с неё насыпанный ветром песок, и поставил её стоймя. — Залезай!
Они уже привычно взялись за руки и ухватились за ступу.
— Ну что, малыш, пора нам дом…
Вжу-у-ух!
— Ой… Я себе уже все бока отбил! — пожаловался Чертяка, потирая спину. — Летает этот мелкий поганец быстро, ничего не скажешь, а вот с приземлением потренироваться бы надо!
Ягуся вылезла из сугроба, отряхнулась и сунула котёнка за пазуху.
— Посиди пока тут, а то кто тебя знает, что тебе ещё в голову взбредёт. Надоело мне за тобой бегать.
Избушка на курьих ножках радостно заквохтала, переступила с лапы на лапу и повернулась к хозяйке передом.
— Привет, привет, — устало махнула ей Ягуся. — Мы тоже по тебе соскучились.
Из сарая вышла горбатая старушка в зелёном полушалке и потрёпанной душегрейке из заячьих шкурок.
— А, Ягуся! С возвращением! А я как раз приходила Машку покормить и подоить. И яичек собрала. — Она покосилась на Чертяку и протянула Ягусе крынку молока и корзинку яиц.
— Вот спасибо тебе, Марья! Мы как раз проголодались. Поужинаешь с нами?
Кикимора покачала головой и хихикнула.
— Пойду я. Вечером Водяной зайти обещался.
— А, ну привет ему передавай! — улыбнулась Ягуся.
Кикимора махнула на прощанье и побрела по тропинке к болоту.
Чертяка уже затащил ступу в сарай, забрал у Ягуси крынку и корзинку с яйцами и одним прыжком взлетел по лесенке.
— Наконец-то мы дома! Хоть поедим нормальную еду и в своей постели выспимся.
Пока Чертяка растапливал печь и готовил ужин, Ягуся, не раздеваясь, опустилась в кресло-качалку и задумалась.
Два ключа они нашли. Оставался третий. Она достала из внутреннего кармана куртки янтарь — Вихренец воспользовался моментом и тоже вылез. Ягуся не стала его останавливать: куда он в избе-то денется?
Она погладила твёрдую гладкую капельку солнца. Слезу Юрате.
Где ж тут спрятан третий ключ?
Раковину можно приложить к уху, но что делать с янтарём?
А если приложить к раковине?
Ягуся и сама опешила от внезапной мысли. Но почему бы и нет?
Она достала из кармана раковину, повернула её отверстием вверх и сверху положила янтарь. Послышался звук прибоя! Янтарь словно озвучивал спрятанные в раковине звуки.
Раздался шелест набегающих на берег волн, посвистывание ветра, шорох песка, приглушённые крики птиц. Звуки сплетались в мелодию — ритмичную, как дыхание, как биение сердца.
…каж-дый… миг… е-го… ссслы-шишшшь… но… ссслу-шшша-ешшшь… ли…
Ягуся вздрогнула. Послышалось? Но нет, слова повторялись:
…каж-дый… миг… е-го… ссслы-шишшшь… но… ссслу-шшша-ешшшь… ли…
Это и есть ключ?!
Ну и как это понимать?
И что вообще за ерунда творится?! Ракушки какие-то, янтарные слёзы… Сильфурр этот на мою голову свалился! Вот делать мне больше нечего, только мир спасать! Прав Чертяка, пусть они там сами разбираются. И поумнее меня есть. И посильнее. А я…
А что я?
А кто я?
Страж границы миров? Да когда это было-то…
Ягуся встала и подошла к зеркалу в полный рост. Сняла шапку и пуховик — благо в печке уже задорно плясало пламя.
В зеркале отражалась обычная женщина лет тридцати пяти. Усталая и даже осунувшаяся, с тёмными кругами под глазами, но совершенно обычная женщина. Никакой не супермен. И не богатырь.
Вот только на самом деле было этой женщине не тридцать пять лет, а тридцать пять веков. Кажется. Она уже и сама забыла свой точный возраст. Когда живёшь так долго, то плюс-минус пара веков — это ведь сущие пустяки. Страж границы между живым и мёртвым умереть не может. Но и жить тоже. По крайней мере, так, как живут обычные люди.
Ягуся протянула руку и прикоснулась к зеркалу. Кончики пальцев почувствовали холодное равнодушное стекло, хотя казалось, будто в зеркале тоже человек.
Люди завидуют богам, мечтают о всемогуществе и вечной жизни, и не понимают, какую цену за это приходится платить, подумала Ягуся.
Бессмертная Баба-яга не может выйти замуж за смертного. Иначе будет как у Юрате с Каститисом. Даже если никакой громовержец не вмешается, то Смерть всё равно придёт за своим…
Если бы давным-давно та юная девушка понимала, что взамен за вечную жизнь она отдаёт возможность любить и быть любимой, то стала бы она Стражем границы?
А если бы Юрате понимала, что, влюбляясь в человека, обрекает любимого на смерть, а себя — на вечную тоску, то смогла бы отказаться от своей любви?
Впрочем, разве сердцу прикажешь?..
Сердце!
Ягуся вздрогнула. То, что слышишь каждый миг, но не обращаешь внимания, не слушаешь… Не слушаешь даже тогда, когда оно бьётся изо всех сил, пытаясь до тебя достучаться…
Юрате выбрала сердцем — и этим разбила себе сердце.
А я… Отказалась от своего сердца?
Ягуся положила ладонь на грудь — и ничего не почувствовала.
Зачем Бабе-яге сердце? Она ведь стоит над рекой Смородинкой: одной ногой на берегу живых, а другой — на берегу мёртвых. Страж границы — это и есть граница. Граница жизни и смерти проходит не где-нибудь, а внутри самого Стража. Потому и нога одна костяная — мёртвая…
А сердце? Сердце у неё живое?
Дочитать эту историю можно на Литмаркете (есть аудио версия), на АвторТудей и на Литрес
