На прощание с дворничихой из третьего подъезда пришел весь дом. Хотя при жизни с ней никто толком и не разговаривал.
Любовь Сергеевна появилась во дворе на Губкина восемь лет назад, просто возникла однажды утром с метлой в руках, и все решили, что так было всегда. Неприметная женщина. Невысокая, в синем рабочем халате поверх чего-то теплого, в рабочих ботинках, которые не менялись ни зимой, ни летом.
Очки с толстой оправой, дужка перемотана ниткой. Русые волосы убраны под платок, никакой укладки, никакой краски.
Выглядела она старше своих лет, но двигалась уверенно и ровно, по-рабочему.
Двор она мела так, будто это было ее личное дело. Каждый день. Начинала в шесть утра, еще затемно. Скребла асфальт, собирала листья, зимой посыпала дорожки песком из ведра, которое хранила у подвальной двери, «облагораживала» клумбы с цветами. К восьми, когда дом просыпался, а люди тащились к остановке на Губкина, двор был уже чистый. Любовь Сергеевна сидела на лавочке у третьего подъезда и пила из термоса что-то горячее.
Кем она была для дома? Фоном. Как водосточная труба или почтовые ящики в подъезде. Здоровались с ней через раз. Дети звали ее «тетя-метла». А Маргарита Львовна из двенадцатой квартиры, женщина энергичная, крашеная блондинка с отросшими на два пальца корнями, завхоз в школе и неформальная хозяйка всего подъезда, называла ее просто: «наша дворничиха».
– Любовь Сергеевна, вы бы шапку надели, мороз же! – кричала Маргарита с балкона.
Та поднимала голову, кивала и продолжала скрести лед. Шапку не надевала. Между прочим, никто в доме не знал, откуда она взялась. Кто-то говорил, что из области, кто-то считал, что из другого города, а третьи вообще были уверены, что она тут жила всегда, просто раньше ее не замечали.
Квартира у нее была на первом этаже, однокомнатная, окна во двор. Шторы всегда задернуты. Что там внутри, никто не видел, кроме Маргариты Львовны, которая однажды зашла позвать на собрание жильцов.
– Чисто, пусто, книжки повсюду, – рассказывала потом Маргарита Львовна соседкам. – И фотография в рамке, какая-то женщина у доски, в строгом костюме, перед целым классом. Родственница, наверное.
На собрание жильцов Любовь Сергеевна, разумеется, не пришла.
***
Восемь лет, если вдуматься, это много. За восемь лет в доме на Губкина сменились три управляющие компании. У Маргариты Львовны выросла и уехала в другой город дочь. А тетя Гата из пятой квартиры, маленькая, сухонькая, всегда в теплой жилетке, даже в июле, потеряла мужа и привыкла жить одна. А Любовь Сергеевна все мела.
Восемь лет – это еще и тысяча мелочей, которые потом, задним числом, складываются в картину. Но тогда, пока Люба была на месте, никто ничего не складывал.
Первой странность заметила тетя Гата. Вернее, не заметила, а наткнулась. Вышла как-то вечером посидеть на лавочке, у нее это было вместо телевизора, и увидела, что Любовь Сергеевна уже сидит. В руках у нее была толстая книжка с закладками, а на корешке виднелось что-то про методику преподавания.
Тетя Гата прищурилась, но без очков не разобрала целиком.
– Любовь Сергеевна, это у вас что? По педагогике? – поинтересовалась она, усаживаясь рядом.
Люба захлопнула книжку и убрала.
– Старое, – коротко бросила она.
Тетя Гата кивнула и больше не спрашивала. Они посидели молча минут двадцать, и ни одна из них не почувствовала неловкости. Просто сидели, смотрели, как темнеет, слушали, как за домом на Губкина гудит транспорт. Тетя Гата предложила чаю, Люба отказалась, но улыбнулась. Улыбка у нее была короткая, непривычная, будто мышца давно не работала и забыла, как это делается.
А через год случилось другое. Во дворе подрались коты, рыжий дворовый и чей-то пушистый, домашний. Любовь Сергеевна разогнала их метлой и потом, подбирая пушистого, который дрожал и жался к стене, заговорила с ним ласково и складно, как с ребенком, которого утешают после драки:
– Ну что ты, маленький? Ну что ты, все уже, все прошло.
Голос у нее был совсем другой, не дворницкий, мягкий, поставленный, с интонацией, от которой хочется слушаться. Маргарита Львовна это слышала, потому что как раз шла из магазина.
– Любовь Сергеевна, вы с ним прямо как учительница с первоклашкой!
– Кошки лучше понимают, – усмехнулась дворничиха и ушла.
Маргарита Львовна потом рассказывала эту историю раз пять. Каждый раз добавляла:
– Представляете, дворничиха, а голос – как у преподавателя какого-нибудь! Может, в самодеятельности когда-то выступала?
И смеялась, все смеялись. Кстати, Маргарита Львовна смеялась не зло, а снисходительно.
А еще Любовь Сергеевна писала красиво. Не просто разборчиво, а почерк у нее был… Ну, почти каллиграфический. Однажды в подъезде появилось объявление от руки: «Уважаемые жильцы, просьба не оставлять мусор возле мусоропровода». И все удивлялись: это дворничиха писала? Ну надо же! И красиво, и запятая на месте…
Был еще один случай. Как-то Кирюша, внук Маргариты, учил географию во дворе на лавочке. Он учился во вторую смену, перед школой все повторял и повторял заученное. Но путался.
Любовь Сергеевна проходила мимо с ведром, остановилась и заметила:
– Параллели – горизонтально, меридианы – вертикально. Запомни, параллели – как полоски на тельняшке.
Кирюша запомнил и получил пятерку.
Маргарита Львовна не была злой женщиной. Она была хозяйственной, пробивной, привыкшей командовать, завхоз в школе, это вам не бумажки перебирать. У нее было четкое ощущение, кто есть кто. И Любовь Сергеевна в этой иерархии стояла внизу, дворничиха, тихая, без мужа, без подруг, в одних и тех же ботинках.
Однажды, это было года за два до конца, Маргарита зашла к ней и предложила подработку.
– Любовь Сергеевна, у меня знакомая ищет человека, который бы полы мыл раз в неделю. Платит нормально. Хотите?
Та посмотрела на нее через свои толстые очки, и взгляд у нее был странный, не обиженный, нет. Скорее усталый.
– Спасибо, Маргарита Львовна. Мне моей зарплаты хватает, – негромко, вежливо произнесла она.
Маргарита Львовна пожала плечами и ушла. Вечером рассказывала подруге по телефону:
– Предлагала ей полы мыть, отказалась. Гордая, что ли?
Гордая. Это было самое точное слово, какое только можно было найти. Только Маргарита Львовна вкладывала в него совсем не тот смысл.
***
В ноябре Любовь Сергеевна не вышла мести двор. Первый день никто не заметил, ну, не вышла и не вышла, может, заболела, бывает. На второй день тетя Гата позвонила в ее дверь. Никто не открыл. На третий вызвали участкового и слесаря.
Любовь Сергеевна лежала на кровати в своей однокомнатной квартире. Скорая приехала быстро, до больницы минут десять.
Но домой Любовь Сергеевна уже не вернулась.
И тут выяснилось, что никто в доме не знал ни ее фамилии (паспорт нашли в тумбочке, Любовь Сергеевна Рощина), ни каких-то ее контактов. Что сын есть, знали. Она как-то обронила, что «Олег звонил», но больше ничего. Номер этого Олега нашли в ее стареньком кнопочном телефоне.
Прощание прошло тихо. Пришел весь подъезд, хотя при жизни к Любови Сергеевне не ходил никто. Стояли, мялись, не знали, куда деть руки. Маргарита Львовна организовала венок от дома – «Любимой соседке», золотые буквы по черной ленте.
Тетя Гата смотрела себе под ноги. Все молчали.
Стол накрыли у Маргариты Львовны. Пришли человек пятнадцать. Сидели тесно, говорили вполголоса, вспоминали, а вспоминать-то было почти нечего.
– Тихая была женщина, – проговорила соседка со второго этажа. – Ни разу голос не повысила.
– Двор всегда чистый, – добавил кто-то из мужчин. – Зимой – особенно.
И замолчали. Потому что это, собственно, и было все, что они знали о Любови Сергеевне Рощиной.
Олег приехал из Москвы. Он сидел у стены, ел мало, пил еще меньше. Маргарита Львовна подлила ему компоту и села рядом.
– Олег, вы не обижайтесь, мы вашу маму уважали. Незаметная, скромная, трудолюбивая. Все сама, ни о чем не просила.
Она помолчала и добавила то, что мучило, видимо, всех:
– А кем она раньше-то работала? До того, как сюда приехала?
Олег посмотрел на Маргариту Львовну, потом обвел взглядом комнату: лица, тарелки, рюмки... Пятнадцать человек, которые восемь лет жили рядом с его матерью и не знали о ней ровным счетом ничего.
– Мама была учителем, – проговорил он негромко. – Учителем русского языка и литературы. Заслуженный учитель России. Тридцать пять лет в гимназии в Старом Осколе.
В комнате стало тихо.
Маргарита Львовна удивленно моргнула.
– Заслуженный учитель? – переспросила тетя Гата из своего угла.
– Заслуженный, – подтвердил Олег. – Отец был директором той же гимназии. Они проработали вместе всю жизнь. Мама вела старшие классы, готовила к олимпиадам, выпустила сотни учеников. Ее знал весь город. К ней очереди были.
Он замолчал. Кто-то поставил рюмку на стол, и звук вышел громкий, неуместный.
– А потом мы потеряли отца. Ему стало плохо с сердцем прямо в школе, на педсовете. Маме было шестьдесят четыре. Она не смогла больше входить в класс. Каждый коридор, каждая дверь, расписание на стене – все напоминало о нем, каждый день.
Олег провел ладонью по лицу и посмотрел в стол.
– Она уволилась и уехала сюда. Устроилась дворником. Я был против, уговаривал продолжать репетиторствовать, просил не бросать учеников. Она отказалась. Говорила: «Мне нужна работа руками. На воздухе. Без слов».
– Без слов, – повторила тетя Гата тихо.
Маргарита Львовна сидела неподвижно. Она смотрела в свою тарелку и не поднимала глаз. Потому что в эту секунду она вспомнила, как предлагала Любови Сергеевне мыть полы.
Заслуженному учителю России – мыть полы…
И еще вспомнила фотографию в рамке. Женщина в строгом костюме, у доски, перед целым классом. Не «какая-то родственница». Это была сама Любовь Сергеевна. Лет тридцать назад, в другой жизни, в другом городе, перед другими людьми.
Тетя Гата качнула головой и тихо произнесла, обращаясь скорее к себе, чем к людям:
– Я ведь видела те книжки. По методике…
Мужчина с четвертого этажа налил себе, выпил молча. Молодая соседка со второго закусила губу и отвернулась к окну.
Олег уехал на следующий день. Забрал из маминой квартиры два чемодана: книги, документы, ту фотографию. А во дворе у стены третьего подъезда стояла метла. Прислоненная ровно, как Любовь Сергеевна всегда ее ставила. Ее никто не брал.
Дворника нового наняли только через месяц, мужика с Северного, который дымил у подвала и мел кое-как.
О Любови Сергеевне говорили еще долго, а потом постепенно забыли. Разве что иногда всплывало в разговорах с «непросвещенными» что-то вроде: «Представляешь? Заслуженный учитель тут дворы мел!»
Но Маргарита Львовна помнила. И, пожалуй, впервые за все время она задумалась о том, как мало мы знаем о тех, кто живет рядом.
Только как узнать больше? Сейчас ведь каждый сам по себе, чуть что, только и слышно: не лезь, не твое дело. Но… разве это правильно?