Вчера я смотрела, как она собирает огромный чемодан. Колесики жалобно скрипят на каждом повороте — прямо как я в последнее время. Алина ходит по комнате, хмурится, кидает футболки, шорты, блокнот для вожатских заметок. И вдруг, не поднимая головы, роняет:
— Как я не хочу уезжать. Я боюсь, вдруг тебе понравится жить одной, без меня. Возьмешь и отправишь меня жить в общагу.
У меня внутри всё оборвалось. Я стою в дверях, опираюсь плечом о косяк.
Господи, ну откуда это? Откуда этот страх? Я же ей тысячу раз говорила: общага — это не наказание, это этап. Но для Алины, видите ли, «отправишь жить в общагу» звучит как «откажешься от меня». И сейчас, когда она — взрослая, с курсами вожатых, со своим огромным чемоданом и первой серьёзной поездкой в лагерь — вдруг сжимается до той маленькой девочки, которая девять лет назад переступила наш порог с одним пакетом вещей.
Я вспоминаю все наши ссоры за последний месяц. Да, я пилила её. За тройки, за двойки, за хвосты. За то, что в ГАИ провалила экзамен и даже не почесалась пересдать. За комнату, которую она превратила в филиал пункта приема макулатуры и пластика . За Никиту, из-за которого учеба полетела ко всем чертям. Но ведь я правда хочу, чтобы она собралась. Чтобы перестала расслабляться в тот самый момент, когда надо чуть-чуть напрячься.
Знаете, как это бывает? Ты говоришь: «Алина, ну нельзя же так!» — а в голове проносится: «Я просто хочу, чтобы тебя не съел этот мир. Я хочу, чтобы ты знала: если ты упала — ты можешь встать. И не разучилась это делать».
И вот она стоит у чемодана. Я говорю:
— Дурочка. Мне одной скучно будет. Кто мне будет нервы мотать? Кошка? Она, она конечно может, но больше только мурлычет и спит.
Алина поднимает глаза — у нее там целая буря, но она улыбается.
— То есть ты признаешь, что я тебе нервы мотаю?
— Признаю, — говорю. — И что ты мне нужна. Со всеми твоими хвостами, бардаком и этой дурацкой любовью из-за которой тройки.
Мы обнимаемся. Прямо посреди этого бардака. Чемодан открыт, носки Алинины по всей комнате.
— Но, смотри, если ты в лагере покажешь себя такой же ленивой, какой была дома в мае, дети тебя съедят. А если покажешь себя такой, какой ты можешь быть , то тебя полюбят. И права потом сдашь. И хвосты закроешь. Только чуть-чуть напрячься надо. Само не рассосется.
— Знаю, — у нее голос глухой, потому что она уткнулась мне в плечо. — Мам, а я правда тебя боюсь потерять. Глупо, да?
— Не глупо, — говорю. — Когда-то я тоже боялась, что ты перестанешь меня любить, если я буду слишком строгой.
Алина отстраняется, смотрит серьезно:
— А теперь не боишься?
— Теперь я боюсь, что ты вырастешь слишком хорошим человеком и мне придется делиться тобой с миром. Но это я как-нибудь переживу.
Она засмеялась, закинула в чемодан последнюю пару шлепок. Я отвезла ее до автобуса, который увез будущих вожатых в лагерь. Пришла смс. Все нормально.
Сегодня дом тихий. Я прошла мимо её комнаты — дверь открыта. На столе валяется тетрадь по психологии, закладка из фантика от конфеты. На подоконнике бутылка с остатками минимальной воды.
Знаете, я думаю о её словах: «Вдруг тебе понравится жить одной». Это она меня не знает. Или знает, но забыла. Как можно привыкнуть к тишине, когда Алина всегда была со мной?
Я сейчас сделаю уборку. Часть вещей сложу аккуратно. Может быть, даже загляну в тот ящик, где я храню ее рисунки — там есть один, где нарисована большая буква «М» в сердечке, и подпись детским почерком: «Мама я тебя очень люблю и это навсегда».
И пусть у нас были ссоры. Пусть она ленится, хвостит, проваливает экзамены и влюбляется не вовремя. Но чтобы отправить её в общагу просто потому, что «мне нравится одной»? Нет, доченька. Для этого мне нужно перестать быть твоей мамой. А я уже девять лет как не умею иначе.