Есть один аргумент, который звучит на удивление часто. Мавзолей — это варварство. Цивилизованные страны так не делают. Тело вождя должно лежать в земле.
Но стоит оглянуться — и картина меняется.
В Анкаре стоит мавзолей Аныткабир. Там покоится Мустафа Кемаль Ататюрк — человек, превративший Османскую империю в современную Турцию. Ежегодно туда приходят миллионы людей. Никто не кричит о варварстве. Тот, кто посмел бы, скорее всего, получил бы совсем другой разговор.
В центре Пекина, на площади Тяньаньмэнь, уже почти полвека работает мавзолейный комплекс Мао Цзэдуна — пять залов, 57 тысяч квадратных метров. Назвать Китай варварской страной мало кто решается.
В Виннице, в застеклённом саркофаге, с 1881 года лежит великий русский хирург Николай Пирогов. Его вдова, баронесса Александра фон Бистром, добилась разрешения Священного синода и обратилась к ученику мужа. Православная церковь не возражала. Тело хирурга, которого при жизни называли «он и голову пришьёт», хранится так уже почти полтора века — и никого это не возмущает.
Но вопрос не в мавзолеях как таковых. Вопрос — почему именно Ленин?
Назовём вещи своими именами. Споры о перезахоронении никогда не были про религию. Они всегда были про политику.
Самый известный эпизод этой дискуссии разыгрался в эпоху перестройки. Анатолий Собчак с трибуны Съезда народных депутатов объявил: нужно выполнить последнюю волю Ленина и похоронить его на Волковском кладбище в Петербурге, рядом с матерью. Разгорелся страшный спор.
Только никто не удосужился спросить: а где само завещание?
Его не существовало. Документа с такой просьбой нет ни в одном архиве. Байка родилась прямо на трибуне, без единой ссылки на источник — и немедленно ушла в народ как факт.
Мать Ленина, Мария Александровна, действительно похоронена на Литераторских мостках Волковского кладбища. Там же — младшая сестра Ольга, старшая сестра Анна с мужем. Своеобразный семейный некрополь сложился к 1922 году. Но никакой записки «похороните меня здесь» Владимир Ульянов не оставил.
Теперь про «не по-христиански».
Ленин действительно дистанцировался от церкви — но не с рождения. До смерти отца он регулярно посещал службы, соблюдал посты, участвовал в таинствах. Отдалился постепенно, видя, как церковь обслуживает власть. Впоследствии, уже будучи у руля государства, он призывал воздерживаться от воинствующего атеизма и не оскорблять чувства верующих — ни христиан, ни мусульман.
Человек, отошедший от церкви, не несёт обязательств перед её обрядами. Обвинять его в «нехристианском» захоронении — всё равно что укорять соседку за то, что она не отпела кошку.
Но вот что по-настоящему интересно. Тело Ленина в мавзолее находится ниже уровня земли. Именно так — не на возвышении, а в глубине. Это соответствует практике православной церкви, которая сама хоронила иерархов в подземных помещениях соборов без предания земле в привычном смысле.
Это не случайность и не символика. Это закономерность.
Разговор о захоронении начался ещё при жизни вождя, осенью 1923 года. Речь шла о кремации или бальзамировании — по последнему слову науки. Ленин умер 21 января 1924-го. В тот же день провели первичное бальзамирование. Уже 23 января гроб выставили в Колонном зале Дома союзов. А на Красной площади, в лютый мороз, спешно закладывали фундамент временной усыпальницы.
Похороны прошли 27 января. Деревянный мавзолей вырос у Кремлёвской стены за несколько дней.
Этой усыпальнице уже за сто лет. Она стала частью московского ландшафта — как ГУМ, как Исторический музей, как башни Кремля.
И вот тут самое любопытное. Внутри той же Кремлёвской стены, в Архангельском соборе, покоится Иван Калита — с 1340 года. Рядом с ним Иван Грозный с сыновьями, великие московские князья, татарская знать, принявшая православие. В Успенском соборе с 1382 года хоронили православных митрополитов и патриархов.
Некрополь в самом центре столицы. Никто не требует перенести их прах «в другое место». Никто не возмущается, что кладбище — в центре города.
Потому что это вопрос не о месте захоронения.
Это вопрос о том, чьё наследие считать законным, а чьё — неудобным. Мавзолей не трогают на протяжении ста лет не потому, что некому. А потому что те, кто громче всех кричит о перезахоронении, прекрасно понимают: дело не в теле.
Дело в том, что вместе с телом хоронят и всё, что с ним связано.
Как в криминалистике: нет тела — нет дела.
И пока одни спорят о мавзолее, другие аккуратно закрывают его фанерными щитами на праздник Победы. Здесь играем, здесь не играем, здесь — не показываем. История, которую можно прятать по необходимости, — это уже не история. Это инструмент.