Скотина начала дохнуть в марте.
Сначала две курицы у соседей — нашли утром, без следов, просто лежат. Потом коза у тётки Поли, здоровая была коза, молодая. Потом у нас телёнок, которого только в январе взяли. Ветеринар из района приехал, осмотрел, пожал плечами — инфекция, говорит, возможно. Анализы ничего не показали.
В апреле умер дед Савельев с соседней улицы. В мае — бабка Клавдия, которую все знали сто лет. В июне слёг Игнат Петрович, крепкий был мужик, семидесяти ещё не было.
Деревня загудела. Три старика за три месяца — это много даже для деревни, где молодёжи почти не осталось.
Я приехал в июне — мать попросила помочь с огородом, одна не справлялась. Работал в городе, приезжал редко, и деревня каждый раз встречала меня немного чужой. В этот раз изменилось больше обычного. Люди здоровались тише. Калитки закрывали раньше.
Дядя Борис приехал через неделю после меня.
Мать позвонила ему сама — я узнал это потом. Позвонила и сказала: приедь, что-то происходит, не могу объяснить, просто приедь. Он приехал на следующий день. Она обрадовалась — всё-таки брат, давно не виделись. Я смотрел, как она его обнимает, и думал: зачем позвала. Сама не знает зачем — просто позвала.
Я обрадовался меньше.
Не потому что не любил его. Просто что-то было не так с той минуты, как он вышел из машины. Я не мог сформулировать. Стоял и смотрел, как он ставит сумку, оглядывается — и не мог понять, что именно не так.
Потом понял: он не вспотел. Июнь, жара под тридцать, четыре часа за рулём — вышел сухой. Рубашка чистая, лицо спокойное. Я списал на кондиционер.
За ужином он не ел.
Мать положила ему тарелку, он подвигал вилкой, отставил. С дороги, говорит, не голоден. Мать посмотрела на него — долго, по-особенному — и ничего не сказала. Убрала тарелку.
На следующий день то же самое.
На третий день я встал рано и застал их на кухне вдвоём — мать стояла у плиты, дядя сидел за столом с кружкой чая. Они не разговаривали. Просто молчали рядом, как молчат люди, которым не нужно заполнять тишину. Я остановился в дверях, они не заметили. Мать смотрела в окно. Потом тихо спросила:
— Ты ел вообще сегодня?
— Не хочется, — сказал он.
— Давно не хочется?
Пауза.
— Недели две уже.
Мать повернулась к нему. Посмотрела — и я увидел её лицо. Она знала. Не понимала, может, не могла назвать словом — но знала. Что-то материнское, что-то старое, что чувствуют раньше головы.
— Ты к врачу ходил? — спросила она.
— Ходил. Говорят — ничего.
Она кивнула. Отвернулась к плите. Больше не спрашивала.
Я вышел во двор и долго стоял у забора.
В тот же день пошёл к Фросе. Она жила на краю деревни, в доме, который, казалось, стоял всегда. Далеко за восемьдесят, плохо слышала, почти не выходила — но голова ясная, и деревенские ходили к ней с разным.
Я шёл и думал, что скажу про скотину, про стариков — издалека, без конкретики. Зашёл, поздоровался, сел. Она налила чаю, села напротив, сложила руки на столе.
Помолчала. Потом спросила:
— Кто приехал к вам?
Я не сразу ответил. Она смотрела спокойно — не давила, просто ждала. В деревне ничего не скроешь, я понимал, она наверняка знала про дядю. Но спрашивала иначе — не «слышала, брат приехал», а именно «кто приехал». Как будто уточняла что-то своё.
— Дядя, — сказал я. — Борис.
— Давно не был?
— С Нового года.
— Как он?
Я помолчал. Потом решил — говорить так говорить:
— Две недели не ест. Руки холодные. Не потеет. Ночью не спит.
Она смотрела в окно.
— Фрося, — сказал я. — Вы почему сами не пришли? Если знали — почему ждали?
Она помолчала долго.
— Я не знала, — сказала она наконец. — Чувствовала — что-то не так в деревне. Скотина, старики. Но пока своих не касается — чужое горе издалека не разглядишь. — Пауза. — Прости.
Это «прости» было неожиданным. Я не нашёлся что ответить.
— Расскажите, — сказал я.
Она рассказала. Про упыря — не того, что в кино, не внешнего. Своего. Кто-то в роду умер неспокойно — и не ушёл. Вернулся. Ходит как живой, своей кровью кормится — тихо, не сразу, по чуть-чуть. Скотина чует первой. Потом старики — у них силы меньше. Потом дальше.
— Как отличить? — спросил я.
— Холодный, — сказала она. — Руки всегда холодные, даже в жару. Не потеет. Не ест — не может, не идёт еда. Не спит. И глаза — не сразу заметишь. Смотрит правильно, а за глазами пусто.
— Своя кровь, — сказал я.
Она посмотрела на меня.
— Откуда слово знаешь?
— Дед говорил. Я мелкий был, не слушал особо.
— Он знал, — сказала она тихо. — Умный был человек. Жаль, не успел тебе рассказать как следует.
Я вернулся домой и весь вечер смотрел на дядю. Нашёл причину — пожали руки. Холодные. Не просто прохладные — холодные, как будто с улицы зашёл, хотя сидел в комнате час.
Лёг поздно, не спал. В два встал попить воды, прошёл мимо его комнаты. Дверь неплотно закрыта. Не спит — слышно по тишине, особенной, неспящей. Просто лежит в темноте.
Я стоял у двери, наверное, минуту. Потом пошёл на кухню.
Мать сидела там.
В темноте, без света, за столом. Руки сложены. Я включил свет — она не вздрогнула, просто посмотрела на меня.
— Ты чего? — спросил я.
— Не спится, — сказала она.
Я сел напротив. Мы помолчали.
— Мам, — сказал я. — Ты зачем его позвала?
Она долго смотрела на свои руки.
— Не знаю, — сказала она наконец. — Страшно было. Думала — брат рядом, легче будет. — Пауза. — А он приехал, и ещё страшнее стало. Я ему котлет нажарила, пирогов напекла. Он не ест. Смотрю на него и думаю — это же Борька, я его с рождения знаю. А потом смотрю ещё раз и думаю...
Она не закончила.
— Что думаешь? — спросил я тихо.
— Ничего, — сказала она. — Глупости.
Я не стал давить.
Утром я сел напротив дяди на крыльце.
— Борь, — сказал я. — Ты когда обратно?
Он опустил газету.
— Не гонишь? — сказал он. Без обиды.
— Нет. Просто спрашиваю.
— Послезавтра, наверное.
Я кивнул.
Те два дня я смотрел на него и думал — может, желудок. Может, давление, у него всегда было низкое. Может, Фрося старая и напугала меня, а я накрутил. Может, руки холодные — это просто руки.
Может.
Он уехал в среду. Попрощался с матерью — она обняла его крепко, дольше обычного. Потом отпустила и отвернулась быстро. Со мной пожали руки. Холодные. Я держал его ладонь и говорил себе: давление, просто давление.
Скотина в деревне перестала дохнуть в июле. Игнат Петрович поднялся в августе — медленно, с палочкой, но поднялся.
Совпадение — может быть. Я допускаю.
Дядя Борис позвонил в сентябре. Голос обычный, спрашивал про мать, про дела. В конце сказал:
— Ты чего такой скованный?
— Устал, — сказал я.
— Ну-ну, — сказал он. Пауза. Не долгая — секунды три. Но в паузе что-то было, я не могу объяснить точнее. Не тишина, а как будто он ждал чего-то. Чего — не знаю. Потом: — Ну давай.
— Давай, — сказал я.
И положил трубку.
Матери я не стал ничего рассказывать — ни про Фросю, ни про упыря, ни про свои мысли. Она и так знала своё. Материнское, без слов.
Той же ночью она позвонила мне сама. Поздно, почти в полночь.
— Слушай, — сказала она. — Ты помнишь, дядя Борис в детстве всегда тебе руку жал при встрече? Говорил — мужики так здороваются.
— Помню, — сказал я.
— Сейчас, на прощание — он тебе руку пожал?
Я помолчал.
— Да, — сказал я.
— Холодная? — спросила она тихо.
Я не ответил сразу. За окном была тёмная улица, фонарь, тихо.
— Мам, — сказал я. — Ложись спать.
Она помолчала.
— Да, — сказала она. — Да, ты прав.
И повесила трубку.
Мы больше не говорили про это. Ни разу.
Дядя Борис звонит раз в месяц. Голос нормальный. Спрашивает про мать, про работу.
Я каждый раз отвечаю.
И каждый раз после разговора долго сижу с телефоном в руке и думаю об одном и том же.
Мы с ним ни разу не поели за одним столом. За все две недели — ни разу.
Он тоже не предложил.
Все персонажи и события вымышлены, совпадения случайны.
Так же вы можете подписаться на мой Рутуб канал: https://rutube.ru/u/dmitryray/
Или поддержать меня на Бусти: https://boosty.to/dmitry_ray
Одноклассники: https://ok.ru/dmitryray
#мистика #страшныеистории #деревенскиебайки #упырь