Первым утонул Прокопыч.
Нашли его на третий день — вынесло к мелководью, где ивы полощут ветки в воде. Лежал лицом вверх, руки вдоль тела, глаза закрыты. Участковый сказал — сердце, вошёл в воду по жаре, и сердце. Прокопычу было шестьдесят два, он пил умеренно и реку знал с детства. Но сердце есть сердце, никто не спорил.
Никто не упомянул улыбку. Я узнал про неё случайно — сосед обронил за столом, не придав значения: лежал, говорит, как довольный, прямо улыбался. Сказал и тут же переключился на другое. А я почему-то запомнил. Дед однажды говорил что-то про улыбку утопленников — я тогда не слушал, был мелкий, неинтересно было. Теперь пытался вспомнить и не мог. Только ощущение осталось — что это было важно.
Я приехал в деревню в конце июля, разбирать дом после деда. Планировал неделю. Пробыл три.
Второй утонул через две недели после Прокопыча. Молодой мужик, приезжий, снимал дом на лето с семьёй. Купался вечером один, жена ждала на берегу, отвернулась на минуту. Нашли у тех же ив — лицом вверх, руки вдоль тела, глаза закрыты.
На этот раз про улыбку сказали сразу. Несколько человек. Говорили между собой, вполголоса, как будто неловко — взрослые люди, а обсуждают улыбку утопленника.
Я пошёл к реке в тот же вечер.
Стоял на берегу и смотрел на воду. Тёмная, торфяная, у берега ряска. Тихо, только ивы шевелятся. Ничего особенного. Но что-то не давало уйти — не страх, другое. Как будто я что-то должен был вспомнить и не вспоминал.
Нина Егоровна нашла меня там.
Она жила через дорогу от дедова дома — сухая, прямая старуха лет семидесяти пяти. Пришла без предупреждения, встала рядом, посмотрела на воду.
— Дед твой тоже сюда ходил, — сказала она. — Думал.
— Про что думал?
— Про то же, про что ты сейчас.
Мы помолчали. Потом она сказала:
— Он тебе ничего не рассказывал? Про реку?
— Что-то говорил. Я не слушал.
Она кивнула — как будто ожидала этого ответа.
— Пойдём, — сказала она. — Не надо здесь стоять вечером.
Мы шли обратно, и она говорила. Про анчутку — не ту, что в книжках, мелкая нечисть, пугало для детей. Другое. Анчутка не топит — она меняет. Человек заходит в воду живым. Выходит уже не он. То, что было в воде, выходит в его облике, смотрит его глазами. А человек остаётся на дне. Спокойный. Довольный. Ему там хорошо — он уже не понимает, где он.
— Улыбка, — сказал я.
— Улыбка, — согласилась она. — Это когда уже взяли.
— А то, что выходит — куда оно идёт?
— Смотреть, — сказала она. — Они всегда сначала смотрят. Ходят, запоминают. Потом уходят обратно.
— Прокопыч, — сказал я медленно. — Его нашли через три дня. Значит, трое суток что-то ходило по деревне в его облике.
Нина Егоровна не ответила.
На следующий день я обошёл соседей. Не спрашивал напрямую — просто разговаривал, слушал. Картина складывалась по кусочкам, и от каждого кусочка становилось хуже.
Михалыч с крайнего дома видел Прокопыча на следующий день после гибели. Тот шёл по улице, медленно, смотрел на дома — на окна, на заборы, на огороды. Михалыч окликнул его. Прокопыч остановился, повернулся — и Михалыч запнулся на полуслове. Говорит: посмотрел на меня — и я вдруг не знал, что сказать. Не страшно было, просто слова пропали. Постояли, помолчали, Прокопыч пошёл дальше.
— Он всегда здоровался первым, — сказал Михалыч. — Сколько лет знал — всегда первым. А тут молчал.
Тётка Шура видела его в тот же день у реки. Стоял на берегу, смотрел на воду. Долго стоял. Она окликнула — он не обернулся.
— Я решила, не услышал, — сказала она. И помолчала. — Но он услышал. Я видела, как плечи напряглись. Просто не обернулся.
Больше его никто не видел. Через день нашли в реке.
Я вернулся к Нине Егоровне. Рассказал про Михалыча и тётку Шуру.
— Почему они не сказали участковому? — спросил я. — Человек ходил по деревне живым, потом его нашли мёртвым — это же важно.
— А что бы участковый сделал? — спросила она.
Я не ответил, потому что она была права.
— Они сказали мне, — добавила она тихо. — Сразу сказали. Просто не участковому.
— Вы знали, — сказал я. — Ещё тогда, после Прокопыча. Знали и ждали второго.
Она не отвела взгляд.
— Я надеялась, что ошибаюсь, — сказала она. — Старый человек, мало ли что в голове. Дед твой бы сразу понял — он чувствовал такие вещи. А я ждала. — Пауза. — Не надо было ждать.
Я уехал через два дня.
Не из страха — или не только из страха. Просто понял, что не знаю, что делать с тем, что узнал. Нина Егоровна не предлагала решений — она только знала. Участковый написал бы протокол. Приезжать к реке я перестал после первого же вечера. Оставаться и ждать третьего — я не был готов к этому.
Перед отъездом зашёл попрощаться.
Она стояла у калитки — как будто знала, что я приду. Смотрела на меня, пока я шёл по улице. Когда я подошёл — спросила:
— Ты вчера из дома выходил?
— Только до магазина. Утром.
— К реке не ходил?
— Нет.
Она смотрела на меня долго. Я выдержал взгляд — и вдруг понял, что именно она делает. Не просто смотрит. Проверяет. Что-то ищет — в глазах, в лице, в том, как я стою. Что-то, чего я не умею искать.
— Нина Егоровна, — сказал я. — Как отличить? Вы так и не сказали. Как понять — человек вышел из воды или уже не он?
Она помолчала.
— Дед твой спрашивал то же самое, — сказала она наконец. — Я ему сказала — не знаю. До сих пор не знаю. Чувствую иногда. Но объяснить не могу.
— И сейчас? — спросил я. — Чувствуете?
Она смотрела ещё секунду. Потом что-то в её лице чуть изменилось — не улыбка, не облегчение, просто отпустило немного.
— Езжай, — сказала она. — Документы почтой оформи.
Я сел в машину.
В зеркале она стояла у калитки и смотрела вслед. Я ехал по деревенской улице и думал о том, что она сказала про деда — что он чувствовал такие вещи, что сразу бы понял. Дед прожил здесь всю жизнь и ни разу не позвал нас на реку. Никогда — ни меня, ни мать, никого из семьи. Мы думали, просто не рыбак, не любит воду.
Теперь я думаю — может, он любил. Просто знал, что не надо.
Мать спросила, почему вернулся раньше. Я сказал правду — не всю, но часть: говорю, в деревне утонули двое за месяц, неспокойно как-то, потом доделаю. Она покачала головой, сказала — вот и лето. Больше не спрашивала. Мать умеет не спрашивать, когда слышит в голосе что-то, на что не хочет знать ответа. Это у неё от деда, наверное.
Документы я оформил почтой. Дом продавать не стал — не знаю почему.
К реке не езжу.
Но иногда думаю про Михалыча — как он стоял и не мог вспомнить слова. Про тётку Шуру — как плечи напряглись, но не обернулся. Думаю: может, они тоже чувствовали. Просто не знали, что именно чувствуют.
Интересно, знают ли теперь.
Все персонажи и события вымышлены, совпадения случайны.
Так же вы можете подписаться на мой Рутуб канал: https://rutube.ru/u/dmitryray/
Или поддержать меня на Бусти: https://boosty.to/dmitry_ray
Одноклассники: https://ok.ru/dmitryray
#мистика #хоррор #страшныеистории #река