– Карта отклонена. Попробуйте другую.
Кассирша в аптеке смотрела мимо. За мной стояла очередь – человек шесть, наверное. Я провела карту ещё раз. Тот же красный огонёк. Я открыла приложение банка дрожащими пальцами. Баланс: тринадцать рублей.
Тринадцать.
Шесть лет я откладывала по тридцать тысяч в месяц. Шесть лет я не покупала себе кофту дороже двух тысяч. Я знала эту цифру наизусть – девятьсот сорок тысяч. На карте, отдельной, специально на ремонт. И вот я стою с упаковкой будесонида в руке – ингалятор Артёму, у него астма, без него ночью он задыхается, – и у меня тринадцать рублей.
– Девушка, вы будете брать? – не выдержала женщина сзади.
– Простите. Подождите минуту.
Я отошла к окну. Набрала Олега. Длинные гудки. Семь раз. Восемь.
– Алло.
– Олег, где деньги с моей карты?
– Каки́е деньги?
– На ремонтной. Где они?
Пауза. Длинная. Я слышала, как у него на участке гудит станок.
– Марин, я потом объясню, ладно? Я на работе.
– У меня тринадцать рублей. У Артёма ингалятор кончился вчера. Где. Деньги.
– Слушай, ну не сейчас. Вечером.
– Олег.
– Ну мать попросила. Я ей одолжил. Вернёт.
Я повесила трубку. Просто отняла телефон от уха и нажала кнопку. Кассирша смотрела на меня. Очередь смотрела на меня.
– Я возьму. Сейчас оплачу с другой карты.
С другой – зарплатной. Там оставалось девять тысяч до конца месяца. Ингалятор стоил четыре восемьсот. Я отдала. Я вышла на улицу, и меня шатнуло.
Семнадцать лет я улыбалась его матери. Тамаре Петровне. Семнадцать лет я носила ей на праздники колбасу и сыр, которые она потом раздавала соседкам со словами «вот невестка, ничего не понимает, мне же нельзя жирное». Семнадцать лет я молчала, когда она при гостях вздыхала: «Олежка-то у меня один кормилец, а женушка только пилит». Я думала – ну старая женщина, у неё пенсия маленькая, муж умер давно. Тридцать две тысячи пенсия. Я знала точно, я же бухгалтер, я знаю, какие пенсии бывают. Тридцать две – это не маленькая. Это нормальная пенсия для нашего города.
Я села в машину и сидела минут двадцать, наверное. Просто сидела. Руки на руле, и руль холодный. И я думала только одно: одолжил. Он сказал – одолжил. Девятьсот сорок тысяч – одолжил.
Дома я разогрела сыну котлеты. Артём ел и рассказывал про урок рисования. Я кивала. Я даже улыбалась. А когда он лёг спать, я пошла в комнату мужа. У него был свой стол, отдельный, на котором лежали бумаги с работы. Я никогда туда не лазила. За семнадцать лет – ни разу.
Я открыла нижний ящик. Папки, папки, какие-то наряды-заказы. Я перебирала спокойно. Я уже всё знала. Я просто хотела увидеть.
Под папкой «Командировки» лежал договор.
«Кредитный договор. Заёмщик: Олег Викторович. Сумма: один миллион двести тысяч рублей. Цель: приобретение жилого помещения. Залог: квартира по адресу – наш адрес».
Наша с ним квартира. Та, которую мы покупали, когда Артёма ещё не было.
Он заложил нашу квартиру.
Я сидела на полу его кабинета часа полтора, наверное. Потом встала, сложила договор, спрятала в свою сумку. Завтра. Я завтра поеду к ней.
***
– Мариночка! Какая ты молодец, что заехала.
Тамара Петровна открыла дверь в своём тёмно-синем халате с цветами. Я знала этот халат семнадцать лет. Она в нём встречала нас на Новый год, на Восьмое марта, на дни рождения. Запах в её квартире был один и тот же – валидол и старые занавески.
– Здравствуйте, Тамара Петровна. Я ненадолго.
– Чайку?
– Нет.
Я прошла в комнату. Села. Достала из сумки договор. Положила перед ней на круглый стол с клеёнкой.
– Что это, Тамара Петровна?
Она надела очки. Долго возилась с дужкой. Я ждала. Она прочитала первую страницу. Подняла на меня глаза.
– Ну. И что?
– Я спрашиваю. Что это.
– Олежка мне квартиру купил. Однушку. На Парковой.
– Купил – вам?
– А кому ещё? Я двадцать пять лет в этой развалюхе сижу, балкон течёт, лифт не работает. Сын у меня один, должен же он матери помочь.
– Тамара Петровна. Деньги с моей карты – девятьсот сорок тысяч – он отдал вам?
Она посмотрела на меня. Прямо. И улыбнулась.
– Марина. У вас семья. У вас муж. Муж имеет право распоряжаться семейными деньгами как считает нужным.
– Это были мои личные накопления.
– Личных накоплений в семье не бывает, деточка. Это вас в журналах глупых научили. В семье всё общее.
– А почему квартира оформлена на вас, а не общая?
Тут она замолчала. Тут у неё что-то дрогнуло. Совсем чуть-чуть. А потом она снова улыбнулась.
– Потому что мать у Олежки одна. А жён может быть много.
Я встала. Спокойно. Взяла договор. Сложила.
– Спасибо, что объяснили.
– Марина, ты куда? Чаю выпей. Ну что ты как чужая.
– Я не чужая, Тамара Петровна. Я просто наконец-то поняла, кто здесь чужой.
Я закрыла за собой дверь её квартиры. На площадке стоял мужик с пакетом мусора. Поздоровался. Я кивнула. Я шла к лифту, и ноги у меня были как чужие. Не от обиды. От того, что в голове у меня тикало одно и то же: жён может быть много. Жён может быть много.
Я доехала до дома. Артём играл в компьютер. Я погладила его по голове. Он отмахнулся – он же большой уже, девять лет. Я ушла на кухню, села. Налила себе чаю. Чай был обычный, пакетик. Я смотрела в стенку и понимала, что вот сейчас, в этот вечер, моя жизнь поделилась на до и после.
Олег пришёл в одиннадцать. Усталый, как всегда.
– Поел?
– Поел.
– Я тогда лягу. Завтра рано.
– Олег. Я знаю про квартиру.
Он остановился в дверях кухни. Спина напряглась. Не повернулся.
– Завтра поговорим, Марин.
– Завтра я заеду в Росреестр.
Он постоял ещё секунд десять. Потом всё-таки повернулся.
– Не делай глупостей.
Глупостей. Вот это слово он мне сказал. После всего.
***
В Росреестре дали выписку за пятнадцать минут. Однокомнатная квартира на улице Парковой. Собственник: Тамара Петровна. Дата регистрации: четыре месяца назад. То есть всё это время – четыре месяца – он жил рядом со мной, ел мои котлеты, ложился со мной в одну кровать и молчал.
В четверг приехала моя сестра Лена. Я её позвала. Я не хотела быть одна на этом разговоре. Лена старше меня на восемь лет, она юрист в районной администрации, она знает, как это всё работает.
Олег пришёл с работы – а у нас на кухне Лена. Чайник свистит. Я разлила чай по трём кружкам.
– О, Лен, привет. Какими судьбами?
– Здравствуй, Олег. Я по делу.
Он посмотрел на меня. Я положила на стол выписку из ЕГРН.
– Объясни.
– Что объяснять?
– Почему квартира оформлена на твою мать, а ипотеку платим мы из семейного бюджета.
– Марин, ну ты же бухгалтер, ты понимаешь, что для матери это удобнее в плане налогов.
– Налогов чего?
– Ну. Имущественных.
Лена тихо рассмеялась.
– Олег, имущественный вычет можно получить только на себя, а не на мать. Это даже школьник знает.
Он повернулся к Лене.
– Лен, ты вообще не лезь, это семейный разговор.
– А я разве не семья?
– Ну, не наша семья. Мою маму, между прочим, в этой семье вечно гнобили. Семнадцать лет. Она терпела. И вот наконец сын сделал ей нормальное жильё. Имеет право.
– Кого гнобили? – спросила я тихо.
– Тебя послушать – так все вокруг плохие, одна ты святая. Мать к тебе со всей душой, а ты ей слова в простоте не скажешь. Она же одна. Старенькая. У неё пенсия копейки. А мы с тобой работаем, у нас всё есть.
И вот тут я не выдержала. Не закричала. Просто открыла приложение Сбербанка и развернула экраном к нему.
– Пенсия твоей мамы. Тридцать две тысячи восемьсот рублей. Я её знаю наизусть, она у меня в базе на работе. Это первое.
– Откуда у тебя такая база?
– Я бухгалтер. Я веду заводских пенсионеров. Я знаю каждую цифру.
Лена кивнула.
– Второе. Девятьсот сорок тысяч – мои личные накопления, на ремонт. Шесть лет копила. Тридцать тысяч в месяц. Ты их – мои девятьсот сорок тысяч – отдал ей. И ещё взял миллион двести ипотеки. Под залог нашей с тобой квартиры. Где наш ребёнок живёт.
– Марин, ну ты раздуваешь всё.
– Артём вчера сидел без ингалятора. Четыре тысячи восемьсот. Я не могла купить. У меня на карте было тринадцать рублей. Тринадцать, Олег.
Лена смотрела на него спокойно.
– Олег, ты в курсе, что это, мягко говоря, выглядит интересно? Распоряжение общим имуществом без согласия второго супруга?
– Лена, я тебя прошу. Не вмешивайся.
Он повернулся ко мне.
– Марин. Я понимаю, ты расстроена. Но это моя мать. Я не мог отказать.
– А я твоя жена. И мать твоего сына. Мог.
Он молчал. Лена допила чай и встала.
– Я пойду. Мариш, позвони мне завтра.
Когда она ушла, Олег сел напротив меня.
– Ну и чего ты хочешь?
– Чтобы ты вернул деньги. И переоформил квартиру на нас троих. Или хотя бы продал и закрыл ипотеку.
– Мать не отдаст квартиру.
– Тогда я пойду к юристу. Завтра.
– Марин, ты что, серьёзно?
– Серьёзнее не бывает.
Он сидел минут пять. Потом встал, ушёл в спальню. Лёг. Я слышала, как он лёг – пружины скрипнули. Я осталась на кухне. Допила свой чай. Холодный уже.
Я зашла к Артёму. Он спал. На тумбочке стоял ингалятор. Я поправила одеяло. И поняла, что мне совершенно всё равно, спит сейчас Олег или нет. Совершенно. Мне важно только, что у моего сына на тумбочке стоит лекарство.
***
Юрист, к которому меня отправила Лена, оказался женщиной лет пятидесяти. Звали её Светлана Юрьевна. Она выслушала меня, не перебивая. Потом сказала:
– Марина. У вас крепкое дело. Но я вас сразу предупреждаю: будет грязно. Свекровь будет плакать в суде. Муж будет говорить, что вы корыстная. Готовы?
– Готова.
– Подаём на раздел имущества и на признание сделки совершённой без вашего согласия. Параллельно – на развод. Так быстрее.
– Подаём.
Я заехала домой за документами. Олега не было – он теперь часто задерживался, я знала, что у матери. Я собрала папку: договор ипотеки, выписку ЕГРН, выписки с моих карт за шесть лет, чеки на ингалятор Артёма, справку о его астме, свидетельство о браке. Толстая папка получилась. Жирная, в синей обложке. Я подписала её фломастером: «Семья».
Вечером в субботу позвонили в дверь. Я открыла. На пороге стояла Тамара Петровна. С пирогом. С капустным.
– Мариночка! Дай ты обниму тебя. Я же всё понимаю, я мать, я виновата.
Я не двинулась. Стояла в проёме.
– Что вы хотите, Тамара Петровна?
– Ну как что. Помириться. Я понимаю, девочка, у тебя ремонт, у тебя планы. Я виновата. Олежка мне говорит – ты подаёшь в суд. Ну зачем суд, Мариночка? Мы же родные. Я к тебе со всей душой.
– Где Олег?
– В машине ждёт. Стесняется.
Я смотрела на неё. На пирог. На халат – да, тот же тёмно-синий с цветами, она и переодеться не удосужилась. И что-то в груди у меня перестало болеть. Просто – щёлк, и тишина.
– Тамара Петровна. Заходите.
Она зашла. Села на табуретку в прихожей. Поставила пирог на тумбочку, где у нас Артём складывает свои тетради.
– Я тебе ещё хотела сказать, – зачастила она. – Олежка предложил, и я согласная. У вас квартира большая, трёшка. Я бы у вас пожила, пока на Парковой ремонт делают. Месяца три-четыре. Я тихонько, я с Артёмушкой посижу.
Я молча достала из шкафа папку. Синюю. Положила на тумбу рядом с пирогом.
– Что это?
– Это, Тамара Петровна, иск о разделе имущества. И заявление о разводе. И ещё. Вот листочек. Это счёт.
– Какой счёт?
– За семнадцать лет. Я посчитала. Колбаса, сыр, конфеты, лекарства, такси к вам и обратно, цветы, подарки. Получилось девятьсот сорок тысяч. Совпало с моими накоплениями ровно. Удивительно даже.
Она открыла рот. Закрыла.
– Ты в своём уме?
– В своём. Впервые за семнадцать лет.
– Мариночка, это же шутка. Скажи, что шутка.
– Это иск. Завтра подаю в суд. И ещё, Тамара Петровна. Жить вы у нас не будете. Ни три месяца, ни три дня. У вас своя квартира. Однокомнатная. На Парковой. Я знаю адрес, я выписку получала.
Она встала. Подхватила пирог. Лицо у неё стало серое, как её занавески.
– Олежка тебе этого не простит.
– А я ему этого не прощу.
Она вышла. Я закрыла дверь. Прислонилась к ней спиной. Постояла. Потом пошла на кухню, выкинула пирог в мусорное ведро вместе с тарелкой – она была её, я не хотела возвращать. И открыла окно. Воздух с улицы был холодный, мартовский, сырой.
Артём вышел из своей комнаты.
– Мам, кто приходил?
– Никто, сынок. Так. Ошиблись дверью.
***
Прошло полгода.
Развод оформили в августе. Суд признал ипотеку и квартиру на Парковой совместно нажитым имуществом, потому что куплены в браке за общие деньги. Квартиру по решению продали, мне вернули мою долю и компенсацию. Олег теперь живёт у матери, в той самой однушке, которую он так хотел ей купить. Они там вдвоём в тридцати восьми метрах. Артёма он не забирает на выходные – говорит, негде. Звонит раз в две недели, спрашивает, как уроки.
Тамара Петровна по всему дому рассказывает, что я разрушила семью из-за денег. Что Олежка убивается. Что я сжила её со свету в её возрасте. Иногда мне эти разговоры передают соседки. Я киваю и ничего не отвечаю.
Артём в этом году пошёл в третий класс. На тумбочке у него стоит ингалятор – на всякий случай, доктор сказал, что приступы ушли. Он рисует. На последнем рисунке нарисовал нас с ним, и ещё мою сестру Лену. Без папы. Я не спрашивала почему. Он сам так нарисовал.
Я сплю спокойно. Впервые за семнадцать лет.