Платон Пантелеймонович Похотливый стоял у окна своей эклектичной гостиной, сжимая в пальцах антикварный лорнет. Вид за окном – выгоревшая от солнца трава и суета петербуржцев – навевал на него мысли о тщетности бытия и несовершенстве архитектурных форм. Он поправил шелковый шейный платок и тяжело вздохнул, размышляя о том, как деградировала современная мысль со времен раннего Ренессанса.
– Мир, – прошептал он в пустоту, – это лишь бледная копия эйдоса, где истинная красота погребена под слоями обывательской пыли.
В этот момент тишину разорвал оглушительный грохот. Внизу, прямо под его балконом, остановились ржавые «жигули» с воронежскими номерами, из которых вышла девушка в черной косухе с электрогитарой. Воздух прошил резкий звук расстроенного инструмента и дикий вопль: «Анархия – мать порядка!».
Платон Пантелеймонович вздрогнул. Его взор упал на девицу, которая, кажется, одним своим присутствием привносила в этот мир хаос. Это была Катя из Воронежа. Она выделялась из любой толпы: абсолютно лысая голова блестела на солнце, как свежевымытое колено, а когда она задрала руки, миру открылись ее подмышки, заросшие густой, честной и совершенно дикой растительностью.
– Хм, – хмыкнул Платон Пантелеймонович, и его взгляд затуманился. – Панк... Субкультура подонков и отбросов. Как любопытно. В сущности, это же чистый деструктивизм, попытка прорваться к первозданному Хаосу. Но Хаос, друзья мои, всегда имеет женское лицо. Посмотрите на эту мадам. В ее лысине отражается весь нигилизм Ницше, но в ее подмышках... о, там скрыта настоящая правда жизни.
Он подошел ближе к стеклу, его дыхание стало прерывистым.
– Ведь что такое гладко выбритая женщина? Это искусственный конструкт буржуазного общества, обман, симулякр! А здесь – первобытная мощь. Эта воронежская нимфа несет в себе запах потных электричек и дешевого портвейна, который слаще любого нектара. Панк-рок – это не музыка, это когда ты зажимаешь такую бабу в грязной парадной, а от нее прет псиной и свободой.
Платон Пантелеймонович расстегнул верхнюю пуговицу сорочки. Его речь утратила изысканность, слова начали вываливаться изо рта, как тяжелые булыжники.
– И пускай она лысая, зато за уши ухватиться удобнее, когда она будет выть свои протестные песни тебе в пах. А подмышки эти... это ж целые джунгли, в которых хочется заблудиться и сдохнуть. Это тебе не салонная кукла, это бабища-танк. Она тебя этой щетиной так обдерет, что искры из глаз посыплются, и в этом – единственная истина. Вся эта политика, все эти выборы – чушь собачья по сравнению с тем, как девка из Воронежа чешет свою лысину грязным когтем и сплевывает на асфальт. Вот где настоящая жизнь, вот где настоящий сок, мать его за ногу...
Он прижался лбом к холодному стеклу, наблюдая, как Катя смачно затягивается самокруткой.
– Эх, барышня, – прохрипел Похотливый, чьи мысли окончательно перешли из позиции «Гегель» в позицию «Скотный двор», – раздела бы ты меня прямо тут, на ковре, да приложила бы своим панковским духом... Чтобы никакой эрудиции, только пот, вонь и волосатые подмышки над головой.
Платон Пантелеймонович решился. Ведомый непреодолимым зовом «первобытной честности», он выскочил на подъездную дорожку в одних палевых панталонах и шелковом халате, распахнутом навстречу сквозняку.
Катя из Воронежа в этот момент пыталась открыть зубами бутылку «Клинского». Увидев перед собой господина с козлиной бородкой и горящим взором, она замерла, не вынимая горлышка изо рта.
– О, дитя протеста! – возопил Похотливый, раскидывая руки, будто для объятий с самой судьбой. – Твой череп – это идеальная сфера, свободная от оков предрассудков и парикмахерского гнета! А эти кущи под мышками... это же запах истинной свободы, не оскверненный дезодорантом капитализма!
Катя медленно выплюнула пробку и вытерла рот тыльной стороной ладони, на которой красовалась татуировка «ХОЙ».
– Слышь, мужик, ты из какой палаты выписался? – хрипло спросила она, обдав Платона Пантелеймоновича густым ароматом перегара и дешевого табака.
– Я из палаты ценителей подлинного естества! – он сделал шаг вперед, жадно втягивая носом воздух. – Плевать на Шопенгауэра! Дай мне прильнуть к твоей лысине, почувствовать колючую щетину твоего пренебрежения к нормам морали! Ты же панкерша, дорогуша! Ты – грязь, ты – хаос, ты – та самая баба, которая не боится пахнуть бабой!
Катя оглянулась на свою «девятку», раздумывая, не достать ли из салона монтировку.
– Короче, философ, – сказала она, сплевывая на лакированную туфлю Похотливого. – У меня бензин закончился. Если хочешь прильнуть к протесту, гони косарь на горючку для моей «девятины». А если хочешь потрогать подмыхи – это спецтариф «Экстрим». Но учти, я неделю не мылась специально для того, чтобы такие, как ты, в обморок падали от восторга.
Платон Пантелеймонович задрожал от предвкушения. Его эрудиция окончательно превратилась в липкую кашицу.
– Деньги – тлен! – прохрипел он, выуживая из кармана халата пачку тысячерублевок. – Бери все! Только задери руки повыше, дорогая... Хочу видеть этот мох, хочу зарыться в него лицом и забыть про существование Канта и Гегеля. Давай, мать, покажи мне воронежский андеграунд во всей его небритой красе!
Катя хладнокровно сгребла купюры, сунула их за пояс своих невероятно грязных джинсов и, широко ухмыльнувшись краем рта, в котором не хватало одного зуба, подняла локти вверх.
– Гляди, извращенец, – пробасила она. – Тут тебе и экология, и джангл, и полный панк-рок. Только не облезни от счастья.
Бонус: картинки с девушками
Подписывайтесь, уважаемые читатели. На нашем канале на Дзене вас ждут новые главы о приключениях эксцентричного Платона Похотливого.