Платон Пантелеймонович Похотливый дегустировал горечь бытия в кофейне, восседая в кресле с грацией свергнутого монарха. Аромат сомнительной арабики мешался с его собственной аурой непогрешимой мудрости.
Его взгляд, подернутый поволокой притворной эллинской печали, лениво ощупывал лепнину потолка, лишь изредка падая на суетных обывателей – так патриций мог бы наблюдать за копошением жуков в пыли у своих сандалий.
«Мироздание – это манускрипт, – размышлял Платон Пантелеймонович, поднося к глазам лорнет как боевое знамя, – но манускрипт, безбожно испорченный каракулями нынешнего века. Куда девалась архитектурная строгость глагола? Где тот нектар истинного восторга, что кружил головы предкам?»
Сегодня его думы были заняты Панегириком. Платон Пантелеймонович считал себя последним хранителем этого благородного ораторского искусства.
– Панегирик, – прошептал он в пустоту между чашкой и блюдцем, – это ведь не просто похвала. Это торжественная речь, хвалебное слово в честь бога, города или героя. Изначально панегирик произносился на всенародных празднествах – панигирисах. Вспомните Исократа! Как он воспевал Афины, как сплетал кружево комплиментов, возвышающих дух над плотью. Панегирик – это архитектура лести, превращенная в храм! Без него общество – лишь куча щебня, не знающая своего величия.
В этот момент за соседним столом произошла досадная бытовая заминка: официант, споткнувшись о ножку стула, опрокинул бокал красного вина на белоснежную скатерть. Жидкость растекалась багровым, бесформенным пятном.
Платон Пантелеймонович вздрогнул. Его взгляд приковался к пятну. Философский настрой мгновенно дал трещину, сквозь которую полезло нечто совсем не античное.
– Вот оно, – пробормотал он, и голос его из бархатистого баритона превратился в липкий шепот. – Видите это пятно? Оно же как жизнь. Растекается, сука, беспардонно. Вы говорите – неловкость? Нет, батенька, это судьба. Это как юбка у Алевтины из третьей парадной, когда она ее задирает, чтобы через лужу прыгнуть – так же бесстыдно все нутро наружу вываливается.
Он подался вперед, вцепившись в край стола побелевшими пальцами.
– Панегирик, говорите? Хвалебное слово? Да какой тут к черту Исократ, когда у баб в головах один сплошной панигирис! Вот взять ту же Алевтинку. Идет, кормой виляет, как кобыла на ярмарке. Ей бы оду вознести, дескать, очи твои – озера, а грудь – холмы Парнаса. А она? Рот разинет, и оттуда вместо гекзаметра – сплошной перегар и матюги про мой долг в триста рублей.
Платон Пантелеймонович облизал пересохшие губы. Его мысли неслись вскачь по кочкам физиологии.
– Любая баба – это же панегирик наоборот. Снаружи финтифлюшки, кружавчики, претензия на хрупкость, а копни поглубже – там такая бездна, что никаким красноречием не завалишь. Одна похоть, да желание, чтоб ее покрепче за локотки взяли в темном углу. Вино-то, гляньте, как впитывается! Прямо как они – все в себя тянут, соки из мужика выжимают, а потом сидят с таким видом, будто они святые великомученицы, а не обычные девки, которым только и надо, чтоб им хвост накрутили.
Он тяжело задышал, глядя на официанта, который пытался промокнуть пятно салфеткой.
– Трешь, малый? Поздно. Оно уже въелось. Как грех в подворотне. Женская природа – она ведь такая: сначала строит из себя панегирик, а потом – хлоп! – и ты уже в этой жиже по самые уши, и никакой греческий язык тебе не поможет, когда эта фурия начнет требовать продолжения банкета в горизонтальном положении. Тьфу, срамота одна, а не античность.
Платон Пантелеймонович брезгливо отвернулся, чувствуя, как внутри него сладостно и гадко ворочается та самая «жижа», которую он так яростно обличал.
Бонус: картинки с девушками
Подписывайтесь, уважаемые читатели. На нашем канале на Дзене вас ждут новые главы о приключениях эксцентричного Платона Похотливого.