– Оля, ты чего такая надутая? Мы же по-родственному.
Свекровь сидела за моим столом, на моей беседке, и ела мою клубнику горстью. Раиса Петровна. Семьдесят один год. Кольца на пухлых пальцах, губы тонкие, поджатые – будто это я к ней без спроса приехала, а не наоборот.
Рядом две её подруги. Одну я видела впервые. Вторая, тётя Нина, помахала мне рукой, как будто мы тут на её даче встретились.
– Я же предупреждала, – сказала я. – Звоните, прежде чем приехать.
– Так мы и хотели позвонить, – Раиса Петровна махнула рукой. – Да Серёжа сказал, ты на работе. А мы рядом проезжали.
Серёжа. Мой муж. Он, оказывается, в курсе. Прекрасно.
Я поставила ведро с прополотой травой у крыльца. Восемь лет назад тётя Тамара оставила мне эту дачу по завещанию. Шесть соток в Подмосковье, старый дом, заросший сад. Я сюда вкладывала всё: теплица, скважина, новый забор, баня. Шестьсот тысяч за восемь лет – я считала. Каждый рубль из моей зарплаты.
И каждые выходные я тут. Двадцать часов в неделю. Прополка, побелка, рассада. Это моё место. Моё.
А Раиса Петровна приезжала уже четыре раза за это лето. Без спроса. Один раз – с двоюродной сестрой мужа. Один раз – на «грибочки». Один раз – «детям воздухом подышать». И вот теперь – с подругами.
– Тебе же не жалко, – сказала тётя Нина и кинула клубничный хвостик в траву. – Всё равно сгниёт.
Я молча смотрела, как она тянет руку за следующей ягодой. Грядка, которую я полола три часа в субботу. Поливала всё лето. Двести кустов, мой первый нормальный урожай.
– Раиса Петровна, – сказала я тихо. – Можно вас на минуту?
Свекровь нехотя встала. Вышли к забору.
– Это моя дача, – сказала я. – Не «наша», не «семейная». Моя. По завещанию.
– Оль, ну что ты как чужая. Мы же семья.
– Семья – это когда спрашивают. А не когда приезжают и кушают с грядки.
– Так у тебя ж всё равно лишнее.
– Лишнего у меня ничего нет. Я это растила. Сама.
Она поджала губы. Кольца на её пальцах блеснули на солнце.
– Жадная ты стала, Ольга. Раньше такой не была.
И ушла к подругам. Через двадцать минут они собрались. Раиса Петровна на прощание сказала громко, чтобы я слышала:
– Поехали, девочки. Тут нам не рады.
Я закрыла за ними калитку. Села на ступеньку крыльца. Руки пахли землёй и клубникой.
Тишина наконец-то. Птицы. Шум электрички где-то далеко.
Я налила себе чаю в большую синюю кружку. Поставила на ступеньку. Сидела и смотрела на свою грядку. Двести кустов. Половина обчищена.
Вечером приехал Серёжа. Привёз шашлык. Тихо развёл огонь. Я тоже молча резала овощи. Он не спрашивал, что было. Я не рассказывала. Просто ужинали вдвоём, и я подумала – ладно. Сказала. Услышит. Может, в этот раз услышит.
Потом он позвонил матери. Я слышала из-за стены: «Мам, ну ты бы хоть позвонила». Дальше я закрыла дверь. Не хотела.
В понедельник на работе мне позвонила Раиса Петровна. Я взяла трубку у компьютера, без звука. Она долго молчала, потом сказала:
– Оль, я к тебе на дачу заеду в субботу. Огурцы у тебя посмотреть.
– Раиса Петровна, я ж вас просила.
– Так я звоню. Ты же сама сказала – звоните.
Я медленно положила трубку. И поняла – она ничего не услышала. Совсем ничего.
***
Через три недели свекровь пришла к нам ужинать. Я готовила котлеты. Сергей встречал маму в коридоре. И когда я вышла поздороваться, увидела – она снимает с шеи цепочку с ключом.
Маленький ключ. С плоской бородкой. Знакомый до боли.
– На, Серёжа. Я тут подумала – у вас один комплект, у меня будет второй. На всякий пожарный.
Я замерла в дверях кухни. Серёжа взял ключ, повертел в руках.
– Мам, это что?
– От дачи. От Олиной. Я в прошлом месяце сделала. Мало ли – вы уехали, а там что случилось. Я подъеду, посмотрю.
Я подошла. Спокойно. Очень спокойно.
– Где вы взяли мой ключ, чтобы снять копию?
Раиса Петровна заморгала. Посмотрела на сына. На меня.
– Так ты ж его в прихожей у меня оставила, когда заходила в апреле. На тумбочке.
Я вспомнила. Заходила. Оставила сумку. Внутри был запасной ключ от дачи – я его потом, дома, искала и нашла на тумбочке. Подумала – обронила.
– Вы взяли мой ключ. Сделали копию. Без моего ведома.
– Оль, ну что ты раздуваешь. Я ж сразу его положила обратно.
Я почувствовала, как у меня в груди что-то стало холодным и тяжёлым. Будто проглотила камень.
– Сколько копий вы сделали?
– Одну.
– Одну?
– Ну может две. Себе и Артёмке. Он у тёти Веры машину чинит, парень молодой, ему отдохнуть надо. Что у тебя дача стоит пустая.
Артёмка. Племянник свекрови, двадцать шесть лет. Сын её сестры Веры. Тот самый, что в восемнадцать лет не поступил никуда, потом «работал», потом «искал себя». Сейчас, говорят, помогает в автосервисе. С татуировкой на шее и кроссовками за тридцать тысяч.
– Раиса Петровна. Отдайте оба ключа. Сейчас же.
– У меня с собой один.
– А второй?
– Дома лежит.
– А Артёмов где?
– У Артёма.
Сергей наконец встрял.
– Мам, ну ты как маленькая, ей-богу. Это же не твоя дача.
– А чья? – свекровь повысила голос. – Тётка Олина умерла восемь лет назад. У вас детей нет, наследников нет. Дача всё равно семейная. Что я, чужая?
– Чужая, – сказала я. – Дача оформлена на меня. У меня документы. Завещание, свидетельство о собственности. Это моё имущество. Не семейное.
– Господи, какая ты стала, – Раиса Петровна махнула рукой. – Серёж, ну скажи ты ей.
Сергей промолчал.
Я взяла со стола ключ, который она положила.
– Один ключ у меня. Второй вы привезёте мне завтра. Артёму скажете, чтобы вернул свой через неделю. Иначе я меняю замки.
– Да делай что хочешь, – свекровь встала. – Ужинать я не буду. Аппетит пропал.
И ушла. В коридоре громко хлопнула дверью.
Серёжа сел напротив меня. Котлеты остывали на сковородке.
– Прости. Мать у меня такая.
– Серёж. Ты знал?
– Что?
– Что она сделала ключ.
– Нет. Богом клянусь, не знал. Я бы тебе сказал.
Я ему поверила. Он за шестнадцать лет ни разу мне не врал. Но в эту ночь я долго не могла уснуть. Лежала и думала: Артём. На моей даче. С друзьями. Когда захочет.
Через два дня свекровь привезла второй ключ. Бросила на тумбочку, не поздоровалась. Третий, Артёмов, она «забыла спросить». «Артёмка же на смене».
Я записала в блокнот: пять дней. Если через пять дней Артём не вернёт ключ – меняю замки. Точка.
***
Артём не вернул.
На пятый день вечером мне позвонила Зинаида Ивановна. Соседка по даче. Семьдесят пять лет, живёт там круглый год, всё видит. Голос напряжённый.
– Олечка, у тебя там что – гости?
– Какие гости?
– Ну как же. Машина какая-то у ворот стоит. Музыка играет. Я уже два часа слушаю. Хотела милицию вызывать, потом думаю – дай Олечке наберу. Может, ты в курсе.
Я посмотрела на часы. Половина одиннадцатого вечера. Пятница.
– Зинаида Ивановна, сколько там человек?
– Я считала. Десять, может одиннадцать. Парни, девки. Мангал жгут, шашлык жарят. Один с какой-то трубой бегает, орёт.
Я закрыла глаза. Десять человек. На моей даче. В пятницу. На грядках.
– Серёжа! – крикнула я в гостиную. – Едем.
Мы выехали через двадцать минут. Сергей за рулём, я рядом. Молчим оба. Сорок минут до дачи. Я смотрела в окно и считала: восемь лет я её обустраивала. Шестьсот тысяч вложено. Двести кустов клубники. Десять кустов помидоров в теплице. Огурцы пошли. Зелень. Всё, что я сажала своими руками каждый март начиная с тридцати девяти лет.
Подъехали без десяти двенадцать. У ворот – два чужих автомобиля. Из открытых окон гремит музыка, тяжёлая, ритмичная. Свет горит везде. На моей беседке – человек шесть, на крыльце ещё трое.
Артём стоял в центре, в одной майке, с бутылкой в руке. Увидел меня. Не дрогнул.
– О, тётя Оля! Серёжа! Заходи, гости, шашлычка дадим!
Я подошла. Голос ровный, плечи расправлены.
– Артём. Это кто всё?
– Друзья. Мы тут отдыхаем. Бабуля сказала – можно.
– Бабуля – не хозяйка. Хозяйка – я. Все собрались и уехали. Сейчас.
Кто-то из парней хохотнул. Девушка с длинными волосами громко спросила: «А чё она тут делает вообще?»
Серёжа встал рядом со мной. Не сказал ни слова. Большой, на голову выше меня.
– Ребят, – сказал он спокойно. – Жена моя сказала – уезжаете. Уезжайте.
Артём пожал плечами:
– Серёж, ну ты чего. Свои же. Мы по-родственному.
– Артём. Пять минут вам всем. Потом я звоню в полицию.
Они засуетились. Собирали бутылки. Кто-то выкинул окурок прямо в грядку. Один из парней, проходя мимо теплицы, толкнул её плечом – стекло треснуло, но не разбилось. Я смотрела и считала про себя до десяти. Потом до двадцати.
Через сорок минут они уехали. Два автомобиля, гул двигателей, тишина.
Я зашла в беседку. На столе – пустые бутылки, пакеты, недоеденный шашлык. Стол весь в пятнах. На полу – чьи-то носки. На моей кухне в доме горел свет, дверь нараспашку. На столе – грязная посуда, моё хорошее блюдо со сколотым краем. Я подняла его. Положила обратно.
Серёжа стоял в дверях.
– Оль. Прости.
– Завтра утром я еду и меняю замки. Сама. И ставлю камеру.
– Хорошо.
– И матери твоей я ключ больше не дам. Никогда.
Он кивнул.
Я села на крыльцо. Звёзды были видны хорошо. Луна почти полная. Тишина наконец-то – та самая, ради которой я тут была. И тошно было до слёз.
Серёжа сел рядом. Обнял за плечи. Молчал. Так мы и сидели до двух ночи. И впервые за два месяца я почувствовала, что он на моей стороне. Полностью.
Утром мы заварили кофе на веранде. Слышали электричку. Я думала – ну, в этот раз точно всё. Артёму бабуля голову намоет, ключ заберёт.
Но я её не знала тогда. Совсем не знала.
***
Замки я поменяла в понедельник. Вызвала слесаря из города, заплатила двенадцать тысяч. Новый замок, личинка, два ключа. Камеру у калитки поставила в среду – ещё семь тысяч плюс установка. Свекрови я не позвонила. Серёжа сам сказал ей: «Мам, замки сменили. Ключей у тебя теперь нет. И не будет».
Раиса Петровна перестала со мной здороваться. Сергею звонила раз в неделю, плакала: «Сын, она тебя от матери оторвала».
Прошло три недели. Я приехала на дачу в среду – у меня был выходной за переработку. Хотела наконец-то спокойно прополоть малину.
Подъехала. Калитка закрыта. Замок целый.
Зашла внутрь – и остановилась.
Беседка пустая. Совсем. Два моих кресла, которые я покупала на даче после ремонта – их нет. Стол стоит, но без скамеек. Скамейки тоже унесли.
Я пошла к сараю. Замок сорван. Внутри – пусто там, где висел провод-удлинитель промышленный, тридцать метров, я его покупала специально для теплицы. Нет насоса от скважины. Нет аккумуляторного шуруповёрта.
Грядки вытоптаны. Кто-то прошёл прямо по рассаде огурцов. Парник открыт нараспашку, помидоры обгорели на солнце.
Я стояла и смотрела. Считала про себя. Кресла – двенадцать тысяч. Скамейки – восемь. Провод – четыре. Насос – пятнадцать. Шуруповёрт – шесть. Сорок пять тысяч моих денег ушли в чей-то багажник.
Достала телефон. Открыла камеру. Села на крыльцо и стала перематывать запись.
Понедельник, двадцать три часа. У калитки – Артём. С ним ещё парень. Артём достаёт ключ из кармана. СТАРЫЙ ключ. Открывает калитку. Они заходят. Через час выходят с моими креслами в руках. Грузят в багажник серой «приоры». Уезжают.
Артём не сдал ключ. Раиса Петровна его «не спросила».
Я позвонила Сергею. Ровным голосом сказала, что произошло. Он молчал секунд десять. Потом: «Еду».
Через два часа приехал. Посмотрел запись. Посмотрел сарай. Посмотрел грядки. Сел на ступеньку. Положил голову в ладони.
– Оль. Что будем делать?
– Я знаю что.
Я набрала номер полиции.
Серёжа поднял голову.
– Оль. Это ж Артём. Племянник. Маме инфаркт будет.
– Сорок пять тысяч, Серёж. И моя теплица. И мой парник. И мой шуруповёрт. У меня есть запись с камеры, что он украл. У меня есть документы, что это моя собственность. Я пишу заявление.
Он молчал долго.
– Хорошо. Поехали в отделение.
Перед тем как набрать номер свекрови, я позвонила Зинаиде Ивановне. Попросила её быть свидетелем, что в понедельник вечером у моих ворот стояла серая «приора». Она сказала – конечно, я всё видела, в окно смотрела.
Потом я набрала Раису Петровну. Включила громкую связь. Сергей сидел рядом.
– Раиса Петровна. Артём украл с моей дачи вещей на сорок пять тысяч. У меня запись с камеры. Я еду писать заявление в полицию.
В трубке тишина.
– Оль, ты что? Это же Артёмка. Парень молодой, у него вся жизнь впереди. Какая полиция?
– Та самая, в которую заявляют на воров.
– Подожди! Я сейчас Вере позвоню. Мы тебе всё возместим. Только не пиши! Серёж, ну скажи ты ей!
Сергей наклонился к телефону.
– Мам. Она права. Артёма надо учить.
– Сын! Ты что говоришь?! Это же кровь твоя!
– Кровь, мам. А Оля – моя жена. И это её дача. И её вещи.
Раиса Петровна заплакала. По-настоящему, не показно.
– Олечка, я тебя умоляю. Я в ноги встану. Только не в полицию. Я ему скажу, он всё вернёт, ты только не пиши! Я ему такого устрою!
– Раиса Петровна. Вы восемь лет учили его, что моё – это семейное. Что у меня всего лишнее. Сегодня он украл. Завтра украдёт у соседки. Послезавтра у магазина. Я пишу заявление. И вы – вы на эту дачу больше не приедете никогда. Ни вы, ни Артём, ни ваши подруги. Никто. Это моя территория. Я её закрываю.
– Ты не человек.
– Может быть.
Я положила трубку. Руки тряслись. Я их сжала в кулаки и подержала на коленях.
Серёжа смотрел на меня. Молчал. Потом сказал:
– Поехали в отделение.
В участке мы написали заявление. С видеозаписью. С номером машины, который я разглядела. С показаниями соседки.
Назад ехали в темноте. Я смотрела в окно. Сорок минут. Те же самые сорок минут, за которые мы ехали тогда, в пятницу. Только теперь я знала – я не отступлю. Ни на сантиметр.
Сергей включил радио. Тихо играла какая-то старая песня. Он положил руку мне на колено.
– Оль. Я с тобой.
– Я знаю.
Дома мы поужинали в час ночи. Холодный сыр и хлеб. И я подумала – пусть Раиса Петровна теперь рассказывает всему свету, какая я. Пусть. Я больше не на её суде. Я на своём.
***
Прошло два месяца.
Артёму дали условный срок – год. Плюс штраф. Кресла он не вернул, видимо, продал; деньги я взыскала по решению суда. Раиса Петровна со мной не разговаривает. Сергею звонит реже, по делу. Все наши общие праздники теперь – без неё.
Вера, сестра мужа, перестала со мной здороваться. Двоюродные братья отписались в общем чате – «Оля бессердечная». Свекровь, говорят, у каждого встречного на улице рассказывает: я «упекла внука» за «какой-то старый удлинитель».
Серёжа теперь ездит к матери один. Раз в две недели. Возвращается тихий, ничего не рассказывает. Я не спрашиваю.
А я на даче. Каждые выходные. Замок новый, забор подняла на полметра, камера работает. Малину прополола. Помидоры в теплице завязались – штук пятьдесят зелёных висит. Клубнику посадила новую: двести кустов вместо обчищенных.
Зинаида Ивановна заходит через калитку с пирогами. Спрашивает, как дела. Говорю – хорошо. Тихо.
Знаете, что самое странное? Тишины я ждала восемь лет. Восемь. И только сейчас, в сентябре, я слышу её по-настоящему. Птицы. Электричка вдалеке. Шум листьев.
И больше – никого.
Иногда вечером я сижу на крыльце с той же синей кружкой, что и в июне. Чай остывает. И я думаю про Артёма. Двадцать шесть лет. Условный срок. Из-за тётки. Из-за бабкиных «у Оли всё равно лишнее».
Перегнула я тогда – заявление на родного племянника, отлучение свекрови от дачи навсегда? Или восемь лет терпения наконец дали мне это право?