– Эти шторы давно пора снять. Тяжёлые, пыльные. Я тебе нормальные привезла, бежевые.
Я застыла в коридоре с пакетом из «Пятёрочки». Свекровь стояла на табурете в моей гостиной и снимала шторы. Те самые, льняные, серо-голубые, которые я выбирала полгода. Под мой диван. Под мой ковёр. Под мой свет.
– Галина Петровна, я не просила.
– А что ты вообще просишь, Мариночка? Семь лет в браке – а в квартире как в гостинице. Ни уюта, ни души. Я же по-доброму.
Она спустилась с табурета, аккуратно сложила мои шторы и понесла в прихожую. Туда, где у двери уже стоял пакет – её бежевые, в крупный цветок. Жёсткие, как из бабушкиного сундука.
– Вы как сюда вошли?
– А ты не знала? У меня же ключи. Андрюша дал, ещё когда Тимошка родился. На случай чего.
Ключи. У неё были ключи от моей квартиры. Я знала. И всё равно эта фраза каждый раз била под дых.
Два года. Ровно два года, как Галина Петровна вышла на пенсию и стала ездить к нам каждую субботу. Иногда и в среду заскакивала. Без звонка. Потому что «к сыну и внуку не звонят, а приезжают». Я считала. Одиннадцать раз за этот год она вошла, когда меня не было дома. Одиннадцать.
А первое время после её пенсии я даже радовалась. Думала – помощь. Думала – тёплая бабушка. Думала – мне повезло.
– А цветы где? – я обернулась к подоконнику.
Там, где утром стояла моя орхидея – подарок Андрея на годовщину – было пусто. Только мокрый круг от горшка.
– Выкинула. Засохшая совсем была. И земля плесневела.
– Она цвела вчера.
– Мариночка, ну не цвела. Ты просто не разбираешься в растениях. У меня тридцать лет фиалки на окнах – уж я-то вижу.
Я зашла на кухню. Орхидея – моя, выращенная, любимая – торчала из мусорного ведра вместе с очистками от картошки. Я смотрела на неё минуту. Может, две.
Сжала пакет с продуктами. Пакет хрустнул – внутри сломалась пачка спагетти.
Подошла к серванту, взяла с верхней полки свою чашку. Белую, с маленькой синей птицей. Мама подарила, когда Тимошка родился. Свекровь как раз наливала из чайника – в эту самую чашку.
– Это моя.
Я сказала тихо. Спокойно. Просто протянула руку.
– Что – моя? Чашка как чашка.
– Моя. Я из неё пью. Возьмите вон ту, в горошек.
Свекровь моргнула. Посмотрела на чашку у себя в руках, на меня, снова на чашку. Поставила на стол.
– Надо же. Какая ты стала.
– Какая?
– Мелочная. Чашку ей пожалела свекрови.
Она налила из чайника в чашку с горошком. Громко. Чтобы я слышала.
– Ничего. В субботу приеду – наведу тут порядок. И со шторами разберёмся. Андрюше скажу, как ты тут со мной. Он расстроится.
Она ушла около шести. Я постояла у двери, послушала, как лифт уезжает вниз. Дошла до окна. Сняла её бежевые шторы. Свернула в комок. Бросила в угол прихожей.
Свои – вытащила из её пакета, развесила обратно. Руки тряслись, я зацепила крючок, чуть не упала с табурета.
Серо-голубое снова закрыло окно. Стало моё.
Я села на пол под подоконником и долго смотрела на потолок. Тимошка был у мамы – забрала его на выходные. Андрей в командировке. Тишина.
Я взяла телефон. Открыла переписку с мужем. Напечатала: «Твоя мама опять была без звонка». Стёрла. Напечатала: «Можем поговорить, когда вернёшься?» Отправила.
Он ответил через час: «Что-то срочное?» И всё.
Я положила телефон экраном вниз. Налила себе чай – в свою чашку с синей птицей. Сидела в темноте, грела ладони о керамику.
В субботу она приедет снова. С новыми шторами, наверное. Или с покрывалом. Или с занавеской для душа.
***
Прошла неделя. Андрей вернулся, я ему рассказала. Он сделал лицо, которое я знала наизусть: брови домиком, взгляд в сторону.
– Ну мам же. Она по-доброму. Ты же знаешь, ей одной скучно.
– Андрей, она выбросила мою орхидею.
– Купим новую. Мам, она не со зла.
На этом разговор закончился.
В субботу свекровь приехала к двенадцати. Со своим ключом. Привезла кастрюлю борща – «потому что у вас тут одни замороженные котлеты». Тимошка побежал к ней, обнял за коленки. Она потрепала его по голове, не глядя – глаза уже шарили по квартире.
– А я смотрю, шторы старые. Ну ладно, мать упрямая.
Андрей улыбнулся виновато. Тимошка пошёл в свою комнату.
А я пошла за ним. И увидела.
Кровать сына стояла у другой стены. Письменный стол передвинут к окну. Игрушки сложены по-новому: машинки в один ящик, конструктор в другой – а у Тимошки была своя система, по цветам, мы вместе придумывали.
И самое главное.
Я расписывала эту комнату полгода. Перед декретом, потом по вечерам. Стены – небо с облаками. Над кроватью – большое жёлтое солнце. У двери – маленький дракончик, синий, с зелёными крыльями. Тимошкин любимый.
Дракончика не было. На его месте – ровный белый прямоугольник свежей краски.
– Галина Петровна. Где дракончик?
Она вышла из кухни, вытирая руки о полотенце.
– А, эти каляки? Я закрасила. У ребёнка должен быть порядок в комнате, а не вот это всё. Я в магазине строительном краску купила, как раз белую. У мальчика глаза болят от такого.
– Это не каляки. Это я рисовала. Тимоша его любит.
– Мариночка. Ты дизайнер – вот в своих квартирах рисуй. А у мальчика должна быть нормальная детская. Светлая. Чистая. Как у людей.
Тимошка стоял рядом со мной. Смотрел на белый прямоугольник. Молчал.
Я почувствовала, как у меня немеют пальцы. Левой руки сначала, потом правой. Будто кровь куда-то ушла.
– Андрей. Иди сюда.
Он зашёл. Посмотрел на стену. Развёл руками.
– Ну мам же. Зачем ты так. Маринка же старалась.
– Я для внука старалась! У него тут было непонятно что нарисовано, страшилище какое-то. Ребёнок боится спать.
Тимошка дёрнул меня за рукав.
– Мама. А где дракончик?
Голос тонкий. Растерянный.
Я вышла из детской. Прошла в спальню. Открыла верхний ящик шкафа – тот, где у меня папка с документами. Бордовая, тяжёлая. Достала. Вернулась в гостиную, где уже сидела свекровь – на моём диване, с моим пультом, переключала каналы.
Положила папку на журнальный стол. Раскрыла.
– Галина Петровна. Эта квартира куплена в две тысячи семнадцатом году. Договор оформлен на меня. До свадьбы с Андреем. Четыре года я копила – со стипендии, потом с первой зарплаты. Два миллиона восемьсот – мой первоначальный взнос. Мои деньги. Ипотеку доплачивала уже в браке, но квартира моя. По документам.
Она посмотрела на бумаги. Усмехнулась.
– И что? В семье всё общее.
– В этой квартире всё общее с Андреем. С вами – нет.
Она встала. Поправила брошь – тяжёлую, золотую, со стекляшкой.
– Андрюша, ты слышишь, как со мной разговаривают? Я сюда борща везла два часа на электричке.
Андрей стоял в дверях. Смотрел в пол.
– Маринка, ну хватит. Мам, ну успокойся.
Свекровь подошла к двери. Надевала пальто медленно, чтобы все видели.
– Ничего. Скоро всё перепишется как надо. Андрюша мне обещал, что половина будет его.
Хлопнула дверью.
Тимошка вышел из своей комнаты. С фломастером в руке. Сел на пол посреди гостиной.
– Мама. А мы дракончика обратно нарисуем?
– Нарисуем, солнышко. Завтра поедем за краской.
Андрей сел рядом со мной на диван. Хотел взять за руку. Я убрала.
Вечером он лёг спать в гостиной. Сам. Я не просила. Утром встал, поцеловал Тимошку, ушёл на работу не завтракая.
А я поехала с сыном за красками. Купили синюю, зелёную, жёлтую. И белую – поверх свекровиной побелки, чтоб слой был ровный.
Тимошка всю дорогу в машине рисовал в блокноте. Я заглянула на одном светофоре. Там был дракончик. И мама. И папа. Бабушки не было.
***
Через две недели у свекрови был день рождения. Шестьдесят два. Андрей сказал – надо ехать. Тимошку надо везти. «Мам обидится навсегда».
Я поехала. С тортом из «Азбуки вкуса» за три тысячи. С подарком – платок, который она просила в декабре.
К свекрови приехала вся родня: её сестра с мужем, племянница с детьми, соседка Зинаида Павловна. Всего человек двенадцать. Сидели в её двушке на Перовской, тесно, душно. Стол длинный, на нём её фирменный холодец, селёдка под шубой, оливье. Всё своё, всё «как раньше делали».
Я улыбалась. Помогала разносить тарелки. Тимошка играл с троюродным братом в коридоре.
Когда сели за стол, начались тосты. Сестра свекрови, тётя Люба, подняла рюмку.
– Галочка, дорогая. Тяжёлый у тебя год был. На пенсии, одна. Но ты держишься. И сын у тебя замечательный, и внук растёт. Дай бог тебе здоровья.
Свекровь поджала губы. Промокнула глаза салфеткой.
– Спасибо, Любушка. Что бы я делала без вас. Сын – да, опора. Жалко только, что живёт далеко, у себя. Ну не у себя – у невестки. Невестка у нас хозяйка, мы там за её спиной как бы. Гости.
Стол притих.
Я поставила свою рюмку. Очень аккуратно. Чтоб не дрожала.
Тётя Люба завздыхала.
– Ну Галочка. Молодым жить надо отдельно. Ты сама всегда говорила.
– Отдельно – это да. Но Андрюша ведь там тоже живёт. А получается – на птичьих правах. Маринка нам так и сказала недавно: «С вами у нас ничего общего».
Все смотрели на меня. Соседка Зинаида Павловна сложила губы трубочкой.
Я почувствовала, как у меня горит шея. От воротника блузки до самых ушей. Я взяла салфетку, медленно вытерла руки.
И встала.
– Галина Петровна. Я не говорила, что у нас с вами ничего общего. Я сказала другое.
В комнате стало совсем тихо. Андрей смотрел на меня умоляюще.
– Квартира, в которой мы живём, оформлена на меня. Куплена в две тысячи семнадцатом, до брака с Андреем. На мои деньги, накопленные за четыре года. Документы есть. Если кому-то из родственников интересно – могу принести в следующий раз. Андрей про это знает с самого начала. И его это устраивало.
Тётя Люба открыла рот.
– Ой. А я думала…
– Все думали. Потому что Галина Петровна так рассказывает. Уже два года. Я молчала. Сегодня говорю.
Я села. Взяла вилку. Положила себе в тарелку кусок селёдки, который не собиралась есть.
Свекровь встала. Громко, отодвинув стул.
– Ну спасибо, невестка. На моём дне рождения. При всех.
– Это вы при всех начали. Я только ответила.
Она ушла на кухню. Андрей пошёл за ней. Слышно было, как она там всхлипывает. Громко, чтоб мы слышали.
Тимошка подошёл, забрался ко мне на колени. Тётя Люба налила себе ещё компота. Кто-то засмеялся неловко. Разговор медленно вернулся, потёк, как ни в чём не бывало.
Через сорок минут я сказала Андрею, что нам пора – у Тимошки кашель начинается. Свекровь не вышла попрощаться. Стояла в кухне у окна, спиной.
В машине Андрей молчал почти всю дорогу. Только у светофора у дома сказал:
– Ты могла бы и не на дне рождения.
– А когда? Я ждала семь лет.
Он не ответил.
Дома я уложила Тимошку. Он попросил почитать – мы дочитывали «Карлсона». Глава про привидение из Вазастана. Тимошка хихикал, тёрся щекой о моё плечо.
Когда он заснул, я зашла в гостиную. Андрей сидел на диване с телефоном. Молчал.
Я налила себе чай. В чашку с синей птицей.
И увидела на холодильнике рисунок. Тимошка нарисовал утром, я не заметила. Подпись кривыми буквами: «НАША СЕМЬЯ». Мама. Папа. Тимоша. Дракончик.
Бабушки опять не было.
Я смотрела на этот рисунок и думала: мой пятилетний сын знает что-то, чего не знаю я.
В телефоне пиликнуло. Сообщение от свекрови. Не мне – в общий семейный чат, где мы с Андреем и она.
«Это мы ещё посмотрим, чья квартира. Ничего, я найду способ».
Ночью Тимошка закричал во сне. Уже третий раз за эту неделю. Я подошла, погладила по голове, посидела рядом, пока не успокоился. Вернулась в кровать. Не спалось.
***
Через несколько дней. В четверг Тимошка проснулся с температурой. Тридцать восемь и пять. Я отменила встречи, осталась дома. Заварила чай с малиной. Уложила сына в большую кровать, накрыла пледом. Включила «Лунтика».
Около двух раздался звонок в дверь.
Я даже спрашивать не пошла – знала. Только она. Никто больше не звонит без предупреждения.
Открыла.
Свекровь стояла на пороге с пакетом. Из пакета торчала бутылка какого-то сиропа и упаковка горчичников.
– Андрюша сказал, Тимошка заболел. Я приехала.
– Галина Петровна. Я с ним сижу. У нас всё есть.
– Ну-ну. Знаю я, как ты с ним сидишь. Лекарства небось не те даёшь.
Она прошла мимо меня. Не разулась. Прошагала по коридору в комнату Тимошки. На полу остались мокрые следы – на улице снег с дождём.
Тимошка спал на моей половине большой кровати. Свекровь зашла в детскую – свою бывшую территорию реконструкции. Открыла шкаф с вещами сына. Стала вытаскивать всё подряд: майки, носки, штаны.
– Что вы делаете?
– Всё пересмотрю. У него вещи перепутаны. И вот эту майку давно надо выкинуть, на ней пятно.
– Это его любимая. С динозавром.
– Майка как майка. Куплю новую.
Она сбросила майку в пакет, который принесла. Туда же отправилась пара штанов.
Я подошла, забрала пакет. Поставила на стол.
– Галина Петровна. Уходите. Пожалуйста.
Она выпрямилась. Посмотрела на меня сверху вниз – хотя я выше её на голову. Но смотрела сверху, привычка такая.
И сказала. Спокойно. Ровно. Как приговор:
– Мариночка. В этом доме ты никто. Здесь только мой сын и мой внук. Ты – постоялица. Поняла? Захочу – ты завтра уедешь. Андрюша мне сын, он сделает, как я скажу.
Она стояла в детской. Над разбросанными вещами моего ребёнка. На полу – её мокрые следы. Тимошка спал в соседней комнате с температурой тридцать восемь и пять.
У меня внутри как будто щёлкнуло. Тихо. Как замок.
– Уходите. Сейчас же. Иначе я вызову полицию.
– Полицию? Бабушку – полицию?
– Бабушку, которая ворвалась в чужую квартиру и оскорбляет хозяйку. Да. Полицию. Я найду документы и заявление на проникновение напишу.
Она моргнула. Первый раз за два года я увидела, как она моргнула не из позы, а по-настоящему.
Подобрала свой пакет. Молча. Пошла к двери.
В дверях обернулась.
– Андрюше расскажу всё.
– Расскажите. Только сначала уйдите.
Дверь хлопнула.
Я постояла минуту. Подошла к двери – заперла на оба замка. Потом достала телефон. Открыла «Яндекс». Набрала: «срочная замена замка Москва».
Первый же результат. Позвонила.
– Здравствуйте. Мне нужно поменять оба замка в квартире. Сегодня. Сколько будет стоить?
– Если в течение часа, мастер приедет, замена за два часа. С работой и замками – восемнадцать тысяч.
– Приезжайте.
Мастер был через сорок минут. Молчаливый, средних лет, с потёртым ящиком инструментов. Я сидела на полу в коридоре, смотрела, как он работает. Тимошка спал.
Старые замки он сложил в пакет. Спросил – выбросить? Я сказала – оставьте, мне нужны.
В половине пятого он закончил. Дал мне три комплекта ключей. По два ключа в каждом – от верхнего и нижнего.
Один комплект я положила в кошелёк. Второй – в ящик в прихожей. Третий – на тумбочку Андрея.
Старые ключи – четыре связки – собрала в коробку из-под чая. Связку свекрови – её ни с чем не спутаешь, на ней брелок-сердечко с бантиком, который она сама подарила пять лет назад, когда Тимошка родился – положила сверху.
Села на кухне. Налила себе чаю. В свою чашку.
Андрей приехал около восьми. Долго возился с дверью – его ключ не подходил. Позвонил. Я открыла.
– Что с замком?
– Я поменяла.
– Зачем?
– Твоя мама была здесь сегодня. С Тимошкой больным. Сказала мне, что я постоялица. В моей квартире. И что ты сделаешь, как она скажет.
Он сел на пуфик в прихожей. Снял один ботинок. Второй оставил.
– Маринка. Ну это же мама.
– Андрей. Послушай меня очень внимательно. Я говорю один раз.
Я села напротив него на стул.
– Твой ключ – на тумбочке. От этой квартиры. Ты можешь приходить, как раньше. Это твой дом. Тимошкин дом. Мой дом. Но твоя мама сюда больше не приходит без звонка и без моего согласия. Никогда. Если ты с этим не согласен – мы будем решать, как нам жить дальше. Тебе и мне.
– Ты ставишь мне ультиматум?
– Я ставлю границу. Семь лет ты не ставил. Я поставила за тебя.
Он молчал. Долго. Снял второй ботинок.
– Я подумаю.
– Подумай.
Я ушла к Тимошке. Легла рядом. Он во сне положил мне руку на лицо. Тёплую, горячую от температуры. Пахло детским сиропом от кашля.
Я долго не могла заснуть. Слушала, как Андрей ходит по кухне. Как открывает холодильник. Как наливает себе что-то.
В двенадцатом часу он зашёл в спальню. Постоял у двери. Ушёл в гостиную. Лёг на диван.
***
Прошёл месяц.
Свекровь не звонит. Ни мне, ни Тимошке. Андрею звонит – раз в три-четыре дня, по полчаса. Я не слушаю, ухожу в детскую. По воскресеньям он ездит к ней один. Возвращается мрачный, ужинает молча, рано ложится.
Я знаю, что она рассказывает родне: невестка её выгнала. Что я её отрезала от единственного внука. Что я переписала Андрея под себя. Тётя Люба позвонила один раз – «Мариночка, может, помиритесь? Галя плачет». Я ответила – пусть позвонит первая. И извинится. Тётя Люба больше не звонит.
Тимошка ни разу не спросил про бабушку. Ни разу за месяц. Он стал спокойнее спать – раньше просыпался в час-два, плакал, не помнил, что снилось. Сейчас спит всю ночь. И аппетит вернулся.
Дракончика я перерисовала. Получился даже лучше прежнего – синий, с зелёными крыльями, и теперь у него на спине сидит маленький мальчик в полосатой пижаме. Тимошка попросил – «чтоб как я».
С Андреем мы почти не разговариваем. Едим вместе, по очереди купаем сына, говорим про быт. Про маму его – ни слова. Он не извинился. Я не предложила мириться. Мы оба ждём чего-то, не зная чего.
Старые ключи я не выбросила. Лежат в верхнем ящике, в коробке из-под чая. Сверху – связка свекрови, с её бантиком. Я иногда открываю ящик – зачем-то проверяю, что они там. Не знаю, зачем. Может, чтобы не забыть, что было.
В моём доме теперь тихо. Иногда слишком. Но это моя тишина. Я её сама выбрала. И сама за неё заплатила.
Перегнула я тогда с замками? Или семь лет молчания дали мне право поставить точку без обсуждения?