Дверь в тот вечер открылась так, будто её толкнул не человек, а сквозняк со святой горы.
— Слава! — Пашка стоял на пороге в распахнутом пальто, и снег с него таял прямо на мой линолеум. — Слава, наконец я её встретил. Мою! Ту самую! Богом мне данную!
Я в это время паял плату на табуретке, поставленной к окну, — другого стола в той комнате не водилось. Завод наш к девяносто четвёртому году инженерам платил, прямо скажем, символически: то талонами, то посудой, то обещаниями светлого послезавтра. И я подрабатывал, чинил людям всё, что включается в розетку. Телевизоры, утюги, импортные магнитолы, которые везли с барахолки и которые ломались раньше, чем доезжали до дома. Так что руки у меня были заняты, а голова свободна. И я, не отрываясь от канифоли, сказал:
— Ты Бога-то в суе не поминай, Павел. Кого встретил-то?
— Её, — выдохнул он. — Лиду. На собрании.
Тут надо пояснить. Пашка приехал в Екатеринбург из того же городишка, что и я, поступать в аспирантуру — мы с ним один и тот же институт кончали, я на год раньше выпустился. Парень был способный, тихий, а главное — глубоко верующий. У нас в общаге, в той самой шараге, где мы снимали угол, он один только не пил, не курил и по воскресеньям ходил в общину. Была тогда такая мода — общины эти росли, как опята после дождя. Братья, сёстры, «славьте Господа», гитара, чай с печеньем. И вот в первое же воскресенье он туда сходил — и вернулся, можно сказать, не касаясь ногами земли.
— Понимаешь, — говорил он, и глаза у него были как у человека, которому только что Бог прости все долги мирские, — она поёт в хоре. Медсестричка. Из наших краёв, представляешь? Скромная. Чистая. Я таких, Слава, в жизни не видел. Как ангел!
— Медсестра, — сказал я. — Как ангел? Ну конечно.
В этих потрясающих любовных историях, граждане, если женщина не медсестра, так непременно учительница либо библиотекарша. Закон природы. Но я тогда промолчал, потому что Пашка был друг, а друга в светлый час лучше не трогать.
Три недели после этого я его почти не видел. Он жил при Лиде. Когда у неё смена — он под окнами больницы. Когда не смена — он при ней. Носил сумки, провожал, встречал, дарил, по-моему, всё, что имел, включая стипендию. На пьедестал её поднял такой высоты, что снизу уже и лица не разглядеть. А чем выше поднимешь, граждане, тем больнее им потом оттуда падать. Не ей, разумеется. Тебе.
И через три недели он вернулся.
Сел на табуретку — ту самую, паяльную, — и сидел. Я даже паяльник отложил.
— Что? — спрашиваю.
— У неё другой, — сказал Пашка. — Жених. Старый. С её краёв приехал.
Вот тут начинается то, ради чего я, собственно, всю эту историю и вспомнил. Слушайте дальше внимательно. Может кому поучительно будет, кому смешно, а кто себя увидит.
Значит, был у той Лидки на родине, в её небольшом городке, ухажёр. Звали его Жека. Здоровенный такой Жека, под два метра, на стройке работал, плечи — в дверь боком. Не студент, простой работяга, но видный, не отнять. И когда Лида собралась уезжать в большой город, Жека ей объявил: уедешь — всё, расходимся. Лида сказала: я уезжаю. И уехала. И они, стало быть, разошлись.
Жеке бы тут стоять на своём, как мужику. Но Жека, оказывается, брал на пушку. Он был свято уверен, что она никуда не денется без него, сядет и расплачется. А она взяла да уехала. И что было делать бедному Жеке? Он собрал чемодан и, не предупредив, явился следом. Прямо к ней. И вот теперь представьте сцену: Лида открывает дверь, а там — два метра любви с чемоданом.
И что же наша скромница? Наша тихая, чистая, поющая в хоре? Она его впустила. И поселила. И сообщила Пашке, что она, к сожалению, более не свободная женщина.
— Он у неё сейчас живёт, — убито говорил Пашка. — Но она мне говорит, чот это временно. Пока своё жильё не снимет. На стройке-то много не накопишь.
— Временно, — сказал я.
— Временно, Слава, так и сказала. Вот я не знаю что делать мне.
Я кивнул и снова взялся за паяльник. Потому что про это «временно» я уже кое-что слыхал.
Видите ли, землячок у нас был общий, из Лидиного городка, работал тут на ВИЗе. И этот землячок, человек простой и без церемоний, как-то за пивом мне обрисовал биографию нашей сестры во Христе. Девушка строгих правил, говорил он, святое дело. На клиросе первая, на собрании первая, «грех», «смирение», «как Бог даст» — всё при ней. Только строгие правила эти, по его наблюдению, действовали у Лиды примерно до закрытия городского Дома культуры. До Жеки, говорил он, был у неё один из автоколонны. До автоколонны — регент, который хором руководил, женатый, между прочим. Регента, правда, замяли, потому что в общине скандал — оно всем невыгодно. Так и порешили считать, что регент сам по себе оступился, а сестра ни при чём, сестра агнец.
— Ты, — говорю землячку, — может, врёшь? Мне про Лиду эту совсем наоборот рассказывают. Ангел.
— Может, и вру, — согласился он легко. — Чего под рыбку не расскажешь. Ты на меня-то не ссылайся, и правда, язык как помело. Ангел она, ангел. Только Жека-то у неё в одной квартире живёт. Стены, Слава, картонные. Соседи снизу жаловались, что молятся над ними как-то уж очень громко и не по разу за ночь. А когда и днём челом бьют так, что посуда трясётся.
Я тогда посмеялся и забыл. А зря, граждане. Зря.
Ну ладно. Пашка погоревал недели полторы, а потом — что бы вы думали — завёл себе новую. Звали её Люся, аспирантка из политеха. Люся Пашку любила, а Пашка Люсю — терпел. Держал, как держат банку тушёнки на чёрный день: вдруг Лида освободится, вот он эту честную девочку бросить собирался и к своему ангелу бегом. Я ему даже сказал: нехорошо, мол, девку обманывать. А он только вздохнул. Хотя, если по совести, Люся эта, я уверен, точно так же кого-то третьего держала про запас. Так оно по кругу и ходит, эта любовь у молодых.
Тут надо и про себя два слова, иначе непонятно будет.
Я в ту пору был, прямо скажем, не подарок для местного женского населения. Зарплату на заводе не платили, машины не было, одет был в то, что мать связала да что на той же барахолке выторговал. А время на дворе стояло — девяностые. Кто при долларах и при «бэхе», тот и кавалер. Девицы наши смотрели сквозь меня, как сквозь чистое стекло. Всё бандитов да коммерсантов искали. Некоторые, правда, намекали, что и я гожусь — но не в женихи, а так, в запасные. На скамейку. А вот замужние, наоборот, ко мне были ласковы до чрезвычайности. Одна, помню, прямо сказала:
— Славик, я мужа люблю. Но если его, не дай бог, молнией пришибёт — я тебя в тот же день под венец. Мы у тебя с мелким Серёжкой как у бога за пазухой!
И смотрит ласково. Я её, конечно, поблагодарил за доверие к молнии и пошёл паять дальше. Ничего такого, граждане, я с ними не делал, не подумайте. Уважаю чужие семьи! Лонли, как теперь говорят, но не дурак. Хотя, если честно, и дурак тоже. Просто везучий.
А с Лидой мы, между прочим, познакомились. Пашка как-то затащил меня на их собрание — за компанию, послушать песнопения, плюс литературу там давали. Мне на растопку буржуйку пошло бы. И Лидка эта там была, разумеется, с Жекой под боком. Хорошенькая. Не сказать, что красавица, — а такая, знаете, домашняя, уютная, на которую мужики ведутся пуще, чем на писаных да размалёванных. Сидит, поёт, глазки вниз, ангел да и только. Ну правда! Жека рядом, мрачный, как туча, — Пашку он, кстати, видеть не мог, а ко мне отнёсся ровно. Я к Лиде тогда не чувствовал ничего. Ни тяги, ни злости. Ровно, как к соседской двери.
И так оно тянулось год с лишним. Пашка с Люсей. Лида с Жекой. Я — со своей бывшей, Ирой, в положении не пойми каком: то сходимся, то расходимся, и всё без толку. Знаю, знаю. Дурак. Сам себе говорю — дурак. Но одиночество с глупостью, граждане, штука гремучая. Свяжутся вдвоём — и пошёл человек делать такое, за что потом всю жизнь себе удивляется.
И вот тут, через год с лишним, всё и завертелось.
Перед самым Новым годом, после собрания, Лида вдруг ко мне:
— Славочка, а вы куда на праздники собираетесь?
Я говорю: к брату еду, он у меня далеко, в другом конце страны. Билет на самолёт уже взял, из Кольцово вылетаю.
— Так давайте я вас отвезу хоть до самолёта! — говорит. — Мне не трудно, у меня же машина.
Я отнекиваюсь: доберусь, мол, сам, оставлю свою развалюху у завода да на такси. А она настаивает. Прямо настаивает. И смотрит ласково — как та, которая про молнию мечтала, что в мужа бахнет, а она ко мне.
Тут подходит Пашка. Услыхал.
— Чего обсуждаете тут?
— Да вот, Лида в аэропорт меня везти собралась.
И Пашка вдруг — раздражённо, сквозь зубы:
— На такси доедешь. Нечего Лиду гонять.
Вот это «нечего Лиду гонять» меня и доконало. Пашка берега-то потерял, без всякого уважения из этой своей ревности ляпнул. Дать бы ему в бороду! И я, граждане, из чистой вредности — не из чувства какого, а из вредности — сказал:
— А чего же ты, Пашка, указыаваешь кому что делать. Спасибо, Лида. Подвезёте.
Знаю. Тут бы мне остановиться. Это был, как теперь понимаю, тот самый поворот, на котором умный человек тормозит. Я не затормозил.
Повезла. По дороге спрашивает:
— Славочка, а обратно вас встретить хочу. Когда прилетите?
— Да неудобно как-то…
— Чего ж неудобного. Я подъеду. Обещаю! Вы только рейс и время назовите!
И встретила. Через четыре дня, поздно вечером, стояла в Кольцово с этим своим домашним личиком под платочком и повезла меня к моей развалюхе. Вот что бывает, граждане, когда баба либо вправду на тебя запала, либо у неё план. Одно из двух. Из-под земли достанет. Пристанет как банный лист.
Дома Пашка спросил, отвёз ли меня кто. Я сказал: Лида. И пошёл спать, потому что устал и утром на завод. А упрёки его мне были, прямо скажем, до лампочки — сам-то с Люсей живёт.
А на работе наутро я сидел и думал про Лиду. И припомнилось мне, что за этот год она нет-нет да и подпускала мне словечки, которые, если повернуть, очень похожи были на заигрывание. И я рассудил так: раз она меня в аэропорт да из аэропорта возит, раз словечки эти, — то, может, она ждёт, что я её приглашу. Сама-то не позовёт. Они звать не любят, боятся отказа, отказ их оскорбляет до глубины. Они обставляют дело так, чтоб ты сам догадался. Раскладывают перед тобой намёки, как карты на скатерти, — бери, дурак, бери.
И всё сходится, что передо мной та Лидка самый что ни на есть флеш-рояль выложила. И я взял. Ничего не теряю!
Позвонил, пригласил в кафе. Кооперативное, с занавесками, по тем временам — шик. Не обошлось без горячительного! Поужинали, потом пошли на дискотеку, потоптались. И пошли в парк, в беседку. И там я задал ей три вопроса.
Вопрос первый:
— Лида, вот смотрю на тебя и всё понять не могу. Вроде всё понятно, но кое-что непонятно! А что у тебя с Жекой этим?
Она вздохнула — тихо, благочестиво.
— Жека? Жека мне больше никто. Так, живёт пока, угол снять не может, бедный. У него же зарплата — слёзы. А сам он по ночам у новой своей. Я его и не вижу почти.
— По ночам у новой?
— У новой, Славочка. Я ж не держу. Бог ему судья. На всё воля Божья!
Я кивнул. Хотя про «не вижу почти» мне очень хотелось переспросить у соседей снизу, у которых картонные стены. Но я смолчал.
Вопрос второй — и тут я, граждане, поступил подло, чего уж там:
— Лид, ну понятно. А Пашка-то тебя любит. Знаешь? Ты к нему как?
Подставил друга, одним словом. Своими руками выложил ей его сердце на блюде. Она глаза опустила:
— Паша — хороший. Он мне как брат. Чистый человечек. Но это не то, Славочка. Сердцу не прикажешь. Хотя… как Бог даст.
Запомните это «как Бог даст», граждане. Оно тут ещё выстрелит.
Вопрос третий:
— И последнее. Со всеми-то у тебя полная ясность. Ну а со мной-то у нас что? Ты ведь не просто так здесь оказалась.
И она посмотрела на меня своим домашним взглядом, оправила платочек, и сказала просто:
— А поживём — увидим.
И на блузке своей давай верхнюю пуговицу расстёгивать. Одну, вторую. И всё произошло прям там!
И начался у нас с того момента, как это назвать, роман. Месяц где-то! Так вот, граждане, держитесь крепче. За эти два месяца больше не было между нами ни поцелуя, ни объятия. Клянусь вам!
— Нельзя, Славочка, — говорила она и убирала ладонь. — Мы же верующие. То грех был! Еженощно замаливаю. Надо в чистоте себя блюсти. До венца нельзя!
В чистоте. Понимаете? Та самая Лида, над соседями которой громко молились не по разу за ночь. Та, у которой до Жеки был водила с автоколонны, а до автоколонны — женатый регент. С которой и у меня то раз был! Только вот после него: за ужин в кооперативном — можно, за билеты на дискотеку — можно, а второй — грех!
И я, дурак, месяц платил за эту лапшу наличными и млел. Знаю верующих, которые до свадьбы берегли себя, — святое дело, уважаю. А тут мне выдали тариф «смотри и не трогай, всё будет завтра», и я ещё и спасибо говорил. Что нашло - и сам не знаю. Всё никак не мог с головы выкинуть те пуговицы и беседку, засыпал с мыслями об этой Лидке, мечтал повторить!
А в начале февраля я снял трубку нашего коридорного телефона, и голос Лиды, после положенного «здравствуй, как ты, Славочка», спросил:
— Привет. А Паша дома?
И всё, граждане. Я в ту же секунду понял. Не сердцем даже — кожей понял, что наш с ней роман окончен. Прямо со словом «Паша».
— Нет, — говорю. — В институте он. Записку ему оставлю.
Пашка прилетел через сорок минут, увидел записку и кинулся звонить. Я из своей комнаты слышал его половину разговора. Он за один вечер назначил ей три свидания на неделю вперёд, начиная с сегодняшнего. А Люсю свою бросил тут же. Вот прям повесил трубку, набрал эту несчастную и послал её.
Как я себя чувствовал? Да не убитым, нет. Так, грустновато и глупо. Будто меня впустили в закрытый клуб, дали оглядеться, со стола бокальчик опрокинуть игристого, а потом вежливо показали на выход. А я как бы только собирался нормально посидеть. Вот ровно такое чувство. И поделом, граждане. Я закон-то нарушил.
У нас тогда не было ни этого вашего «мужского движения», ни умных людей, что про него рассказывают. Был один закон, древний: на чужую бабу не зарься, особенно на ту, по которой сохнет твой кореш. Неважно, что они и месяца не были вместе. Пашка её любил, он её первый увидел, благословения он бы мне не дал — а я и спрашивать не пошёл, потому что знал ответ. Вот и вся арифметика.
А под конец был у нас с Лидой ещё один разговор — гвоздь всей истории.
В то воскресенье она позвала меня на барахолку, на Шувакиш. Сам, говорит, понимаешь, толкучка, грязь, толпа — самое место для прощальной беседы о высоком. И вот среди палаток с турецкими свитерами и палёным «Адидасом» она мне объяснила, что произошло.
— Ты понимаешь, Славочка, — сказала она, перебирая какую-то кофту и не глядя на меня, — я на праздники домой ездила. И вот там… мне был голос. Снизошло на меня.
— Чего сошло? — говорю.
— Снизошло. Знамение снизошло. Голос Господа. Прямо так ясно. Велено мне выйти за Пашу. Так на небесах написано.
— И я, — говорит, — попросила знак. Чтоб уж точно. Ты Гедеона помнишь? Бог велел ему идти на огромное войско с горсткой людей. А Гедеон засомневался и попросил знак: пусть шерсть на земле будет мокрая, а земля сухая. А наутро наоборот — шерсть сухая, земля мокрая. И как сбылось — пошёл и победил.
— И тебе, стало быть, шерсть на Пашку мокрая? А на меня сухая? — говорю.
— Чего? Мне был знак, Славочка, — сказала она тихо и кротко. — На той неделе. Я не могу спорить с Господом. Вот и всё.
И вот тут, граждане, я вам прямо скажу: знатнее вранья я в жизни не слышал. Бог ей, видите ли, велел. И знак подал. Удивительное дело: знак этот всегда указывает аккурат туда, куда барышне самой надо. "Консерва" отлёженная, самый оленистый олень, который единственный жениться на ней готов — там Пашка, тихий, надёжный, аспирант, без двух метров строительной мрачности, не пьёт, не курит, и любит так, что глаза закрыть можно на всё прочее. А я — я был так, лежал на нижней полке, пока шерсть сохла.
Я мог бы и поспорить. Но с Господом, как известно, не поспоришь. Особенно когда Он так удобно совпадает с расчётом. И я отошёл в сторону. Купил у соседней палатки пару носков, чтоб не зря на Шувакиш ездить, и пошёл домой.
В декабре того же года Пашка с Лидой обвенчались в её родной общине. И — да, граждане, — я был на свадьбе. Сидел, пил лимонад (там ничего крепче не наливали, а зря!), смотрел, как Пашка сияет, и думал: ну дай-то бог. Дай бог, чтоб она ему была доброй женой.
Потом они уехали на запад, я — на восток. А лет через десять Пашка с Лидой приехали уже на мою свадьбу — с двумя дочками. Симметрия, можно сказать. Так что и слава богу: каждому досталось своё, и дружбу мы с Пашкой не порушили. Не лучшие друзья, но больше, чем приятели. На том и стоим до сих пор.
Вот, собственно, и всё. А вопрос-то мой, с которого я начал, помните? Преступил ли я тогда тот самый мужской закон, закрутив с девушкой, по которой сох мой друг? Преступил, чего там. Молодой был, голодный, глупый и одинокий — соберите это всё в одну руку, и человек наделает дел. Я и наделал.
И долго потом думал: а был ли мне в ту пору знак? Знамение? Чтоб разглядеть всё заранее и не лезть.
Был, граждане. Был знак. Только я его теперь вижу.
Сижу я нынче на кухне. За тридцать с лишним лет в браке жена ни разу не предала меня и ни разу не сослалась на голос свыше, чтоб уйти к другому. Сейчас принесёт чай, поставит — не мимо, а ровно передо мной, — и спросит, чего я там опять записываю про молодость. Вот вам и весь знак. И никакого Гедеона не надо. И на барахолку ездить не надо. Сиди да пей чай, пока его наливают.
А есть ли там рога у Пашки и насколько ветвистые? Его ли детки те вообще? Бог его знает, мужики.