Платон Пантелеймонович Похотливый стоял на своем незастекленном балконе, кутаясь в поношенный фланелевый халат, и с достоинством истинного патриция взирал на весеннюю петербургскую слякоть.
В его голове роились мысли благородные, почти античные. Он мыслил категориями государственными, представляя себя то ли просвещенным монархом, то ли, по меньшей мере, хранителем чистоты народного духа.
– Посмотрите, – шептал он в пустоту комнаты, – как вульгарно капает с козырька. В этом хаосе капель нет ни ритма, ни благозвучия. А ведь благозвучие – это основа основ. Культура начинается не с мытья рук, а с правильно поставленного ударения.
В этот момент за тонкой стеной соседской квартиры раздался грохот и звонкий девичий голос отчетливо произнес: «Ой, я случайно разбила жалюзи́!»
Платон Пантелеймонович вздрогнул. Его лицо, доселе напоминавшее застывшую маску скорби по ушедшей эпохе, вдруг оживилось нездоровым блеском.
– Жалюзи́? – переспросил он, обращаясь к пыльному фикусу. – Отрадно, весьма отрадно слышать верное ударение в наш век повальной неграмотности. Но ведь за этим стоит бездна, милостивые государи!
Он заходил по комнате, нервно потирая руки.
– Казалось бы, мелочь – ударение на последний слог. Но ведь французский прононс всегда намекает на некую интимную податливость. Слово «жалюзи́» – это ведь не просто шторки, это предвестник алькова. Тот, кто говорит «жáлюзи», верно, и в любви неотесан, как лесоруб в малиннике. А эта дамочка знает толк... Она понимает, что правильная орфоэпия – это как правильно расстегнутая пуговица: манит, но соблюдает этикет.
Платон Пантелеймонович приник ухом к стене, и его тон начал стремительно терять аристократическую позолоту.
– Вот возьмем слово «звони́т». Если она скажет «звóнит», я ее презираю. Это же как немытые пятки – фу! Но если она томно прошепчет: «Он мне позвони́т», – это же сразу рисует картину! Она лежит, стерва, на тахте, нога на ногу, ждет звонка от какого-нибудь хахаля, а сама небось уже и халат скинула. Грамотная баба – она ведь в постели как словарь: все по правилам, но с огоньком.
Он облизнул губы, и в его глазах зажегся огонь настоящего безумия.
– А «тóрты»? Вы слыхали, как они коверкают? «Торты́» говорят, дуры набитые. А ведь в «тóртах» – вся сладость запретного плода. Представляю, как она вонзает зубы в крем и чавкает: «Ох, какие чудесные тóрты я сегодня купила». И крошки у нее на вырезе... А «щаве́ль»? Это же чистое извращение! Представь: лето, сеновал, она вся такая потная, расхристанная, тянет ко мне руки и орет: «Платоша, навари мне борща со щавеле́м!» Не «щáвелем», упаси бог, это для импотентов и филологов-неудачников. Именно «щавеле́м»! В этом звуке – хруст сочной травы и жаркий стон бабищи, которой плевать на мировую политику, лишь бы прижаться покрепче.
Платон Пантелеймонович уже почти кричал, вцепившись пальцами в подоконник.
– Или вот взять «догово́р». Скажет «до́говор» – и все, никакого секса, иди гуляй, деревня! А как скажет «догово́р», так сразу ясно: тертый калач. Знает, как контракт составить, и как ноги раздвинуть в нужный момент по всем правилам фонетики. И «катало́г»! Боже, как возбуждает этот «катало́г»! Будто она листает его, выбирая себе новое белье, а сама косится на меня и думает: «Эх, засадил бы мне этот эрудит по самые гланды под аккомпанемент безупречных гласных...»
Он тяжело задышал, глядя на стену так, будто она была прозрачной.
– Понимаете? Орфоэпия – это же чистая эротика! Пока ты произносишь «балова́ть», ты уже ее практически балуешь, и не конфетками, а по-взрослому, жестко, по-мужицки. А те, кто говорят «бáловать» – те и в штанах ничего не имеют, кроме смятого носового платка.
За стеной снова что-то упало. Платон Пантелеймонович замер, прижал палец к губам и просипел:
– Слышите? Опять возится, кобыла... небось «лáтте» готовит. Лишь бы не сказала «латте́», а то ведь придется идти и прямо у мусоропрово́да ее переучивать... методами, далекими от академических.
Бонус: картинки с девушками
Подписывайтесь, уважаемые читатели. На нашем канале на Дзене вас ждут новые главы о приключениях эксцентричного Платона Похотливого.