Черенок от швабры я держал двумя руками — как держат штык, когда собираются им ударить. Мне было восемь. Макушкой я доставал ему до груди, но стоял между ним и матерью и не отходил.
— Положь, — сказал мне он и усмехнулся. — Ты ж ни хрена не понимаешь, малой.
Он был прав. Не понимал я. Я видел только, что мать снова вжалась в стену у плиты, что на скуле у неё темнеет, и знал одно: отойду — будет как в прошлый раз. Поэтому не отошёл. Он постоял, опёрся на трость, хмыкнул, будто я ему анекдот рассказал, и ушёл в комнату. Смеялся ещё из-за двери.
Имени его я называть не стану. Ни здесь, ни вообще. Пусть будет — Донор. Биологически он мне отец, тут не поспоришь. На этом его вклад в мою жизнь и закончился: сдал материал и пошёл по своим делам. Так что — Донор, и хватит о нём как о человеке.
Когда-то он был видный мужик. Офицер, служил в гарнизоне под Ростовом, девки по нему сохли — мать потом, уже взрослому, мне рассказывала, что он гулял от неё, пока мог. Пока на службе с ним что-то не стряслось. Мне тогда было лет пять, я почти ничего не помню — помню только, что сперва он долго ездил в коляске, а потом встал на трость. Комиссовали, дали небольшую пенсию, посадили на какую-то бумажную работу в конторе, чтоб концы с концами сводил. И вот тут он сломался. Не физически, нет, а морально, как личность. Что-то внутри у него надломилось. Стал злой на весь свет. А ближе всех был не свет, а моя мать.
Поженились они молодыми и не по любви, а по залёту. Соседями росли, гуляли подростками, мать понесла, не справив и двадцатилетия. Семья у неё была верующая, строгая; у него попроще, но обе встали в одну позу: расписывайтесь, нечего срамить родителей. Расписались. Он, чтоб кормить, ушёл в армию — образования всего ничего, а в погонах хоть оклад. Оттого его дома почти и не было: то часть, то командировки. А как травма вернула его домой насовсем — тут-то всё и поехало под откос.
Бил он мать и винил во всём подряд: что не повезло, что жизнь не та, что сам он не тот. Она однажды пошла к своим — к деду с бабкой, моим. Думала, заступятся. Дед выслушал и сказал: терпи, это твой крест, ты мужняя жена. Закрыл дверь. И всё.
Спасла нас случайность. Мать на остановке столкнулась со старой школьной подругой — тётей Соней. Одинокая, своя квартирка, всё поняла с полуслова. Забрала нас к себе на первое время, потом помогла снять угол. Мать вышла на работу — на две сразу, по двенадцать часов, — тянула на развод, на адвоката и на то, чтоб мы не сдохли с голоду. А меня, чтоб не болтался один, определила в интернат.
Интернат я вспоминать не люблю. Злой был я пацан, как собака, кидался в драку по поводу и без. Кругом сироты, и злее меня, потому что у них вообще никого, а ко мне по воскресеньям приезжала мать. Вот за это меня там и не любили и каждый второй хотел поколотить — что есть кому приехать, что привозит кулёк. Один раз я отметелил пацана старше себя за то, что он этот кулёк у меня отнял. Получил потом сам от него, конечно, но кулёк отбил. Глупость — конфеты всё равно подавили. Но привычка осталась: своё не отдавать.
Мать садилась на лавку у забора, и я видел, какая она серая от усталости. Один раз заснула прямо на свидании, посреди разговора, с передачкой в руках, так и не разжав пальцев. Я не стал будить. Пусть, думаю, поспит. Двадцать минут. Это всё, что я тогда мог для неё сделать, — не разбудить.
В одиннадцать я выпустился из интерната, и мать привела меня домой знакомиться. У неё уже был жених — её бывший начальник, вдовец, детей бог не дал, жена умерла. Я его возненавидел сразу. Сам не знаю за что. Может, потому что взрослый мужик, — а все взрослые мужики в моей голове были на одно лицо, лицо Донора. Может, потому что отбирает у меня мать.
Так в мою жизнь вошёл человек, которого я с порога невзлюбил. И слава богу, что он не отступил. Но сначала надо закрыть тему Донора — чтоб больше к ней не возвращаться.
Когда мать подала на развод, Донор вдруг прозрел. Приехал — тихий, сладкий, не узнать. Меня поймал в коридоре, наклонился:
— Сынок, ну ты-то меня понимаешь. Мужик мужика. Мать — она баба, ей бы поскандалить, а мы с тобой по-нормальному договоримся, а? Я ж изменюсь, я всё понял.
Так говорят все — и пьющие, и бьющие, что мужики, что бабы. Меняются? Нет. Я смотрел на трость, на которую он опирался, и думал: этой бы тростью да по тебе разок походить, как ты нас. Мать стояла за моей спиной как стена и молчала.
Тогда он притащил тяжёлую артиллерию — деда с бабкой. Те явились в нашу съёмную комнату спасать наши души. Бабка причитала, что мать перед богом клялась мужа чтить, дед молчал и смотрел в пол со значением. Мать сказала одно слово — нет. Сказала так, что они поняли: всё, разговор окончен. И отреклись. От неё. А когда я заявил, что сыном Донору быть не нанимался, отреклись и от меня. От пацана — за то, что он не хочет к тому, кто бил его мать.
Самое смешное — мать же меня к Донору и подталкивала. Говорила: он отец твой родной, наладь с ним. Это сейчас я понимаю, какой это был широкий жест после всего, что он ей сделал. А тогда я отказался наотрез. Боялся его до икоты и в глубине знал, за что боюсь: за неё.
В то же время на медкомиссии у меня нашли сколиоз. Позвоночник буквой S, запущенный, никто раньше не замечал. Деньги, что они с отчимом отложили на свадьбу, ушли на моё лечение. Без единого разговора. Расписались тихо: его родня, пара друзей, тётя Соня. Вот и вся свадьба за три рубля.
А я, паршивец, всё его проверял. И выбрал для проверки самое подлое, что мог придумать.
У него на полке стояла фигурка — небольшая, гипсовая балерина. От покойной жены. Единственное, что он от неё хранил. Я знал, что это, и нарочно взял да разбил. И встал потом — губы поджал, смотрю исподлобья: ну, давай, бей, как Донор бил, учи жизни негодяя.
Он лицом серый стал, но не ударил. Присел на корточки и стал собирать осколки в ладонь, по одному, молча. А мать вышла из кухни, посмотрела на пол, на меня, на него. Ушла. Вернулась с ремнём. Протянула отчиму и сказала:
— На! Ты имеешь полное право.
И он этим правом воспользовался. Один раз. Я орал, конечно. Зад потом неделю горел. Но больше я в жизни ничего подобного не выкинул — ни ему, ни кому. А он за все годы, что я его знал, ни разу больше руки на меня не поднял и голоса не повысил. Ни на меня, ни на сестёр, ни на мать. Один ремень — и тридцать лет тишины. Чувствуете разницу? Донор и пальцем не работал, а лупил мать каждую неделю. Этот ударил единожды, за дело, — и нужды больше не было.
Мне понадобились годы, чтобы это переварить. Долго я видел в нём врага. А потом перестал.
Помню, как впервые вырвалось. Я что-то мастерил у себя, паял какую-то поделку, не выходило, я психанул. Он подошёл, забрал, поправил пару движений, отдал назад: «Держи». А я, не думая: «Спасибо, бать». Сказал — и сам замер. Он виду не подал, кивнул и ушёл. Только мать на кухне что-то уронила и долго потом не выходила.
Через год после свадьбы родилась первая сестра, Катя. Следом Лена. Следом Даша. Батя, я так думаю, втайне ждал пацана, а получил трёх девок да меня в нагрузку. Не жаловался ни разу. Я был старший, и я их нянчил лет с двенадцати, регулярно. Не в тягость — они меня обожали, я их. До сих пор виснут.
А спину мне выправили. Четыре раза в неделю бассейн плюс всякая лечебная морока, годами. Зато плечи раздались, позвоночник почти выпрямился. Худой был, но жилистый.
В тринадцать я захотел кроссовки. Фирменные, все тогда о таких грезили, а стоили — как батина зарплата за полмесяца. Батя сказал нет. Я повякал. Тогда он посадил меня напротив и сказал спокойно, без нажима:
— Кормить тебя, одевать, учить — это на мне. Но я не миллионер. Хочешь — берёшь, что по карману: одёжку с рынка, обувку попроще. А хочешь дорогое — давай так. Заработаешь половину сам, вторую добавлю я. Договорились?
Договорились. Так я в тринадцать пошёл на рынок — таскать сумки, фасовать, помогать торговкам за чаевые. И там понял, сколько на самом деле стоит рубль. Раньше спускал карманные на всякую дрянь не глядя. После рынка как отрезало. С тех пор я не переставал работать и копить. На те кроссовки я заработал. И носил их так, как иные медали не носят.
Деньги я теперь понимал. А вот баб — ни черта. И за это образование взялась уже не школа и не рынок. За это взялась сама жизнь — руками красивых девок, которые возникли рядом сразу как только у меня завелись личные деньжата. Батя только успевал подбирать осколки и объяснять, что к чему.
Но это, пожалуй, на отдельный рассказ.
Первую "десятку", как сейчас выражаются в интернете, или я встретил позже. А первой была просто Кира — мне пятнадцать. Красивая быал, да. Но дело не в этом. Дело в том, что я повёл себя как полный осёл.
Звонил ей по сто раз на дню. Все накопленные с рынка деньги спускал на неё. Друзей забросил, сестёр почти не видел. Носил её на руках в переносном смысле и думал, что так и надо.
Кончилось всё в один вечер. Я опоздал на свидание — минут на двадцать всего, — прибегаю, а она целуется с Максом, моим же приятелем. Я развернулся и ушёл, не сказав ни слова. Пришёл домой, заперся и ревел в подушку, как маленький.
Батя услышал. Зашёл, сел на край кровати. Я ему всё выложил. Он помолчал и спросил:
— Сколько ты в неё вкладываешь?
— Да, всё, — говорю.
— А она в тебя сколько? Что для тебя делает?
Я подумал. И понял — ничего.
— Мы с матерью что тебе всегда говорим? — продолжил он. — Что мы команда. Мы всё вместе, рука об руку. Ты в этой своей Кире команду видишь?
— Нет.
Будто кто-то снял у меня с глаз тряпку. А он спросил ещё:
— Она видела, как ты ревёшь?
— Нет. Я сразу ушёл.
— Это хорошо. Запомни на всю жизнь: никогда не показывай, как тебе больно. Это всё равно что истекать кровью рядом с акулой.
Тот вечер был последним, когда живой человек видел мои слёзы. Не хвастаюсь. Просто так вышло.
Всю следующую неделю я Киру в упор не замечал. Налёг на учёбу. Она подходит — я мимо. Не выдержала, позвонила домой: давай, мол, дам тебе второй шанс. Мне. Второй шанс.
— Дай его лучше Максу, — сказал я.
Она тут же завела: это Макс сам, он насильно меня притянул, я не хотела, я тебя ждала. Я молча положил трубку. Батя стоял в коридоре, слышал. И я по нему видел — доволен. Но что-то меня грызло, и я спросил у него про эти вторые шансы — бывают же, наверное, и удачные варианты.
Он сказал так:
— Допустим, ты по неопытности помял мою машину. Бывает. На ошибках растут. Отбудешь наказание, подумаешь — и я снова дам тебе ключи. Но если ты разбил мою машину нарочно, ради интереса, а потом смотришь мне в глаза и врёшь, что она сама сломалась, — ключей от меня ты больше не получишь. Никогда. Так вот скажи: то, что сделала эта девочка, — ошибка? Или её свободный выбор?
Я промолчал. Ответ я уже знал.
Через пару дней меня у школы подкараулил Кирин старший брат. Года на два старше, выше, тяжелее. Отметелил знатно — интернат интернатом, а против лома нет приёма, когда лом крупнее. Но и я ему пару раз въехал и ногу подпортил основательно. Батя, когда я приплёлся разбитый, не ругался. Наоборот, по нему видно было: доволен, что за себя постоял. Мать молча обработала ссадины.
В девяностых драка у школы была обычным делом. Мусориться тогда было не по-пацански. И было у нас правило, ещё интернатовское: не стучать, иначе ты для всех конченый. Я не сказал, с кем дрался. На следующий день Кира, увидев мою физиономию, давай ехидничать. Я её перебил:
— Брат-то твой вообще во дворе не появляется.
И она заткнулась.
Так Кира меня кое-чему научила. Но Кира была — цветочки. Разминка. Настоящую "десятку" я встретил в семнадцать. И влип уже по-крупному.
Звали её Жанна. Первая красавица школы, на год старше, танцевала в каком-то ансамбле, хотела стать моделью. В 90-х все девки почему-то хотели стать моделями и уехать заграницу. А я к тому времени парень видный: спорт, рост, плечи от бассейна, пол-школы знакомых. Внешность мне, чего уж там, досталась от Донора — единственное путное, что от него и было. Учился я так себе, но кого это волновало. И тут такое: Жанна сама за мной бегает. Сама за руку берёт, сама домой звонит. На дворе почти двухтысячный, мобильник — роскошь, мы по городскому ворковали.
Красоту её описывать не стану — что толку. Просто знайте - девка огонь была. Запомнилось другое. При первом же серьёзном разговоре она спросила, кем работает мой отчим и сколько у нас комнат. Не «какой фильм любишь», не «кем хочешь стать». А сколько комнат. Я тогда умилился — хозяйственная. Дурак.
Через пару месяцев она захотела по-взрослому. А я с её родителями уже виделся — верующие, строгие. Ну я купил изделия номер 2, кто помнит что это такое, и спрятал у себя. Мать, видно, нашла, потому что ни с того ни с сего батя усадил меня для разговора.
— Соберёшься заниматься взрослыми делами — готовься к взрослым последствиям, — сказал он. — В ту минуту, когда ты сделаешь ребёнка, твоя жизнь меняется. Восемнадцать лет и девять месяцев ты за него отвечаешь. Забудь про гулянки, про друзей. Корми, расти, углом обеспечивая. Понял меня?
Я так-то мозгами осознал. Но Жанна прямо и слышать ничего не хотела, а я — семнадцатилетний кобель. Первый раз у меня. Она ещё уверяла, что и без ничего можно, незачем. Я настоял. Один-единственный раз у нас и был. Хватило чтобы дальше начались приключения.
Через неделю прибегает — «я беременна. Твой». Спокойная, словно и не произошло ничего страшного, словно так и должно было быть. А я взвился:
— Мы же предохранялись!
— Там шанс не стопроцентный, — говорит.
И я, дурак, поверил.
В тот же день рассказал родителям. Сидят, расстроенные. Мать спросила: предохранялись? Да, говорю, но не сработало. Поднял глаза на батю. А он сказал тихо:
— Прости. Это моя вина, я тебя не уберёг, не смог объяснить.
Я уставился в пол. Думал — сейчас наорёт или ремня даст. Не дал. Сказал спокойно:
— Но хотя бы я тебе рассказал, что такое последствия? Предупреждал ведь?Поедем знакомиться с роднёй твоей Жанны.
И тут мать задала вопрос, который меня спас.
— Погодь, знакомиться ехать. Сына, а давно вы с ней… близки были?
— Один раз всего и было, — говорю в пол. — Неделю назад.
Тишина. Поднимаю голову — оба смотрят на меня. Мать молча принесла календарь и велела отметить день. Я отметил. Батя глянул:
— Пять дней. Не, так не бывает. Вот шлёндра...
Я не понял. А они переглянулись.
Меня посадили нянчить сестёр, а сами уехали. Часа через три вернулись — и не одни. С каким-то мужиком в костюме, с портфелем. Назовём его Марк.
Что было дальше, я до сих пор вспоминаю с удовольствием. Батя устроил театр.
Поехали мы к этой Жанне. Батя велел мне: молчи, что бы ни услышал. Молчи и всё. Родители её встретили меня холодно — виновник, доче пузо заделал, понятное дело. А мои — спокойные, вежливые, вдвоём, как один человек. Жанна сидела в стороне, дёрганая.
Говорил батя. Мать поддакивала в нужных местах. Родители Жанны косились на Марка — мол, кто это с вами? Батя будто не замечал. Завёл речь про то, что внук — это святое, что он, батя, договорится о лучшей клинике в городе, что все расходы — на нас. Всё ведение беременности, всё лечение, до самых родов.
И родители Жанны загорелись. Прямо ожили. Лучшая клиника, всё за чужой счёт — да это ж подарок небес в то тяжелое время.
Вот тут батя посмотрел на Жанну. Я этот его взгляд знаю. Так он смотрел, когда уже всё для себя решил.
— А это Марк, наш юрист, — обронил он буднично.
Марк открыл портфель. Достал бумаги. И вежливо, при родителях, начал «уточнять» у Жанны: правильно ли он понимает, что она принимает нашу материальную помощь для безопасной беременности на основании того, что заявляет об отцовстве? Да, сказала она. И тогда Марк так же вежливо добавил:
— Прекрасно. Мы всё задокументируем и подпишем договорчик. Только учтите, пожалуйста: если в клинике вскроется факт мошенничества — например, что отец ребёнка не сын моего клиента, — вы и ваша семья возмещаете все понесённые расходы троекратно, плюс пеня. И, возможно, мы на вас напишем заявление в милицию.
Жанна что-то пробормотала про «выйду на минуту» и юркнула в свою комнату. Больше не вернулась, ничего не подписывала. Родители сидят, ничего не понимают: какое мошенничество, что значит — не сын. Мои вежливо откланялись, и мы поехали домой. Я всю дорогу молчал, как было велено. Хотя внутри всё кипело.
Назавтра позвонил Жаннин отец. Долго и неловко извинялся перед батей. Жанна созналась: беременна была ещё до меня. Меня выбрала на роль "отца" — удобный, влюблённый, при отчиме с деньгами. А подружкам объясняла, что у них с парнями «свободные отношения», по-нынешнему открытые. Спала, как выяснилось, с женатым учителем и со школьным дворником. У одного — дети, другой вообще с гражданством Узбекистана.
Жанна из школы пропала. Я её больше не видел. Через несколько месяцев пацаны подкалывали: твой, мол, сын родился. А ещё через пару недель из школы тихо ушёл учитель химии. Совпадение? Я в совпадения не верю. А дворник еще два года у нас работал, потом сел за драку в пивной.
Вот тогда я и усвоил то, о чём батя твердил, а сейчас умные люди в интернете ролики снимают: красотка-"десятка" — это для приключений в молодости, не для жизни. Башню сносит, гормон играет, а как до дела — она тебя и подставит, и с ума сведёт, подоит и разведет, глазом не моргнёт.
Учёба мне не давалась, и идти в институт за компанию на платное я не захотел — деньги и время на ветер. Попросил родителей: дайте год поработать, понять, чего хочу. Дали. Но с условием: платишь за угол и за коммуналку, ты уже взрослый. Восемнадцать стукнуло — какие вопросы.
Работу я находил легко, а держался месяца по два-три — не моё, и всё тут. Пока не попал в ремонтную мастерскую. И накрыло. Не знаю, верите ли вы в любовь с первого взгляда, — так вот, я влюбился. В технику. В паяльник, в канифольный дух, в этот фокус, когда мёртвый ящик у тебя в руках оживает. Нашёл своё.
Интернат, как ни странно, дал дисциплину — я умел не сдаваться. Пошёл в техникум, работал, тягал железо в зале, боксировал, оброс мышцами — этим гордился. Стал прилично одеваться, следить за собой. Болтуном не был, но на работе сошёлся с парой нормальных мужиков.
С двумя из них мы и открыли своё дело. Конец девяностых: чинили всё подряд — телевизоры, холодильники, видаки. Поначалу копейки, но клиент шёл и шёл. Дошло до того, что я смог съехать от родителей. Сёстры ревели. Я пообещал забирать их к себе хоть раз в месяц, с ночёвкой. И держал слово, пока они сами не начали бегать на свидания.
У самого меня тогда личная жизнь тоже бурлила, вот только я уже не подставлялся.
К двадцати четырём подоспели мобильники — народ повалил с ними, и дело попёрло. Наняли людей, сняли мастерскую побольше. Я перебрался в квартиру попросторнее, с комнатой для сестёр. Родители выдохнули: наконец-то дом только их.
Донор, я говорил, был бабник. Мать уверена, что гулял от неё, пока не слёг. Я себе поклялся: никогда не буду как он. Не изменю, руку не подниму. Это, считай, был мой стержень — всё, чем я не хотел становиться, имело его лицо.
В двадцать пять я нарвался на свою последнюю "десятку". Назовём её Олеся. Мы с пацанами зашли в клуб, там она с двумя подругами. Медсёстры. Про их репутацию я тогда был не в курсе, ну да ладно. Красивая, неглупая, по моим меркам — чистая "десятка".
Она отличалась от тех пустышек с формами, что я перебрал не одну, казалась умной. Знала, на какие кнопки жать. Липла — вот только, я к ласке привык, не работало. Но еще и хвалила мою голову, заливала какой я умный — а у меня был пунктик, что я без института, без "вышки". Хвалила тело, дело, и тут же умела поддеть так, чтоб я ревновал. Я решил — вот она, не такая как все, та самая.
А у Олеси была коллега, Алла. Я с ней познакомился, когда заехал за Олесей в больницу. Алла — пацанка, прямая до грубости, режет правду в лицо. Мы с ней с первой встречи сцепились из-за какой-то ерунды, потом ещё раз, и почему-то это было… весело. Она и сейчас один из ближайших мне людей. Вот ей я и обязан.
Олеся уже потихоньку перевозила ко мне вещи — съезжались. И тут Алла однажды, без всяких церемоний:
— Ты вообще слышишь, что она про тебя за спиной несёт? «Ремонтник без образования, но с квартирой и тачкой, на первое время сойдёт». Это её слова, Рома. На первое время. Ты для неё — на первое время.
Я не полез в её телефон, не устроил слежку — не понадобилось. Я просто вспомнил всё, чему меня учили. Команда мы? Да вроде нет. Дёргает меня на эмоциональных качелях? Так она этим и питается. Подумал после тех слов, пришёл и сказал Олесе спокойно: собирай вещи, не сложится у нас, я так решил.
И с неё слетело всё напускное. Куда подевались все эти «котик» да «зайчик».
— Это ты меня довёл, — зашипела. — Я на тебя сколько времени угробила! Думаешь, кто-то ещё на такого позарится? Гайки крутить — вот всё, на что ты годен.
Я молчал и смотрел. Чем спокойнее я был, тем громче она орала, и тем яснее становилось, кто она такая. Под конец хлопнула дверью так, что соседи выглянули. Я сел, налил себе чаю. И впервые за всю эту мою историю с красотками — выдохнул.
Думаете, после Жанны я обязан был раскусить Олесю за один день? Обязан. Жизнь любит самоуверенных дураков вроде меня — кормит их уроками, пока не дойдёт. До меня дошло на Олесе. Окончательно.
А дальше рассказывать почти нечего, и это хорошо.
Донор умер лет десять назад. Один. Позвонила какая-то его соседка, разыскала меня через знакомых. Я не поехал. Не из мести — просто ехать было не к кому. Человека, к которому едут на похороны, у меня по той линии не было.
Дед умер, не простив мать. Бабка пережила его недолго. Бог, которому они её сдавали, всё как-то был занят и так и не вступился — ни за неё, ни за них самих.
Мать с батей прожили вместе за тридцать лет. Он на неё ни разу не крикнул — я знаю точно, я рядом рос, я бы услышал. Сёстры выросли. Все три зовут его папой, а меня — Ромкой, и до сих пор виснут на шее, как в детстве.
А я долго гонялся за "десятками", пока не вышло так, как батя сказал с самого начала. Команду себе нашёл не вдруг и не из красоток жарких. Нашёл — спокойную, надёжную, мою. О спокойном рассказывать неинтересно, потому на этом и остановлюсь.
Скажу только одно. На той неделе мой пацан — мой, родной — заканючил смартфон "айфон". Дорогой, само собой, у всех в классе такие. Я посадил его напротив и сказал:
— Кормить, одевать, учить — этим тебя обеспечу. Но я не миллионер. Заработаешь половину на бэушный — вторую добавлю я. Идёт?
Он скривился — точь-в-точь как я тридцать лет назад. А батя, теперь уже совсем седой, сидел у меня за столом, грел ладони о кружку и помалкивал. Ему и не надо было ничего говорить. Он своё сказал давно — один раз, с ремнём в руке. А всё остальное вложил так тихо, что хватило мне на всю жизнь. И пацану моему ещё останется.
Спасибо, что выслушали мою историю и спасибо автору канала, что разместил.