— Мам, ну ты же всё равно дома сидишь, какая тебе разница.
Это сказала Лена, дочь, не отрывая глаз от телефона, — будто речь шла о том, чтобы переставить чайник. Тамара Сергеевна стояла на пороге кухни с пакетом из «Пятёрочки».
— Какая разница в чём, — уточнила она.
— Ну Сашку с Тёмой ещё и на выходные забрать. У нас с Олегом санаторий горит.
Санаторий горит. А у неё, значит, ничего не горит. Гореть нечему.
Тамаре Сергеевне было шестьдесят три, и последние девять лет её жизнь умещалась в один глагол — «успеть». Успеть отвести младшего в сад, успеть забрать старшего из школы, успеть к врачу с внучкой от сына, успеть сварить, постирать, развесить, дождаться, передать. Пенсию двадцать одну тысячу она делила на две семьи и почти ничего не оставляла себе — а зачем ей, она же дома.
Она и сама так говорила. «Я же дома».
В тот вечер она задержалась у дочери дольше обычного — гладила Сашкину форму. Дети думали, что она ушла. Сидели на лоджии, дверь была прикрыта неплотно.
— Слушай, ну а если она заболеет всерьёз? — голос Олега, зятя.
— Типун тебе. Кто тогда с пацанами? — это Лена. — Не, мам у меня двужильная.
И потом — смешок, и фраза, которую Тамара Сергеевна потом прокручивала сотни раз:
— Дойная корова без выходных. Зато доживёт своё — дача нам отойдёт, Тёмке участок, Сашке домик. Бесплатная нянька с наследством.
Смеялись оба. Беззлобно. Как о хорошей сделке.
Странно: она ждала, что внутри что-то оборвётся. Не оборвалось. Стало очень тихо и очень ясно.
Она дошла до прихожей, надела туфли, тихо закрыла дверь. И всю дорогу до своей квартиры — две остановки, можно пешком — думала об одном: ведь они правы.
Вот что было хуже всего. Они были правы.
Она действительно превратила себя в функцию. Девять лет сама, своими руками, носила им эту дойную корову на блюде и удивлялась бы, если б они отказались. Они не злодеи. Они просто привыкли. К бесплатному привыкают быстро.
Дома она достала из серванта старую жестяную коробку из-под чая — там лежали документы. Свидетельство на дачу. Шесть соток в Кратово, дом, который покойный муж строил сам, баня, которую он не достроил. Двадцать лет она ездила туда полоть, белить, носить вёдра. Думала — детям. Внукам.
«Доживёт — отойдёт».
Она положила свидетельство на стол и долго смотрела. Потом убрала обратно. Спать.
Утром позвонила Лене и сказала, что в эти выходные с мальчишками посидеть не сможет.
— В смысле? — Лена даже растерялась. — А санаторий?
— Поезжайте. Няню найдёте на «Авито», там есть, я смотрела. Тысяча двести в день.
— Мам, ты обиделась, что ли?
— Нет, — сказала Тамара Сергеевна. И это была почти правда. — Я просто больше не могу.
Дачу она выставила через знакомого риелтора, Веру Павловну с почты, у которой зять этим занимался. Кратово, шесть соток, дом, баня — четыре двести. Покупатель нашёлся за три недели, скинула до трёх девятисот, чтобы быстрее. На руках оказалась сумма, которую она никогда в жизни не держала.
Дети узнали, когда увидели объявление. Вернее, его увидела Сашкина одноклассница, скинула маме, мама — Лене.
Лена приехала без звонка. С порога.
— Ты что творишь? Ты дачу продаёшь?!
— Продала уже.
— Как продала?! Это же… это же наше! Папа строил! Это внукам!
— Внукам, — повторила Тамара Сергеевна. Пробуя слово на вкус. — Лена, я там двадцать лет одна полола. Вы приезжали шашлык пожарить и уехать. Чьё это «наше»?
Лена задохнулась. И тут приехал Олег, и следом — сын, Денис, которого вызвала сестра. Маленькая кухня наполнилась людьми, которые девять лет приходили сюда только за тем, чтобы что-то взять.
— Мама, давай спокойно, — начал Денис, садясь напротив. Он всегда был мягче сестры, и всегда этим пользовался. — Ну зачем тебе такие деньги? Тебе уже… ну, в твоём возрасте куда?
— В мой возраст — куда, — кивнула она. — Договаривай.
— Я не в этом смысле.
— В этом. — Она поставила перед ним чашку, потому что руки требовали что-то делать. — Денис, ты сказал «куда тебе в твоём возрасте». Раз я старая — тем более хочу пожить. Чего ждать-то? Пока совсем доживу и дача сама отойдёт?
В кухне стало тихо. Они поняли, что она слышала. По лицам поняли.
— Это кто тебе наговорил, — медленно сказала Лена.
— Вы. На лоджии. Про дойную корову.
Удар по ней пришёлся неожиданно — не от Лены, от Олега.
— Тамара Сергеевна, — сказал он ровно, и в этой ровности было хуже всего. — Вы взрослый человек, ваше право. Только потом не обижайтесь, когда внуки спросят, почему бабушка их участка лишила. Дети-то ни при чём.
И вот тут она почувствовала, как перехватило дыхание. Потому что в одном он был прав, и она это знала. Сашка и Тёма правда ни при чём. Они её любили — без расчёта, как умеют только дети. И вот этим он и бил — точно, под рёбра.
Она помолчала. Поставила чайник, хотя никто чая не просил. Руки сами.
— Прав, — сказала наконец. — Внуки ни при чём. Поэтому я им не участок оставлю, а живую бабушку. Которая не свалится с инфарктом на их форме в полночь. Это, Олег, тоже наследство. Просто его на «Авито» не выставишь.
Он не нашёлся, что ответить. И в этом была её единственная победа за вечер — крошечная.
Бойкот они объявили молча. Перестали привозить детей, перестали звонить. Тамара Сергеевна впервые за девять лет осталась с пустыми выходными — и не знала, что с ними делать. Первую неделю металась по квартире. На вторую записалась к кардиологу, к которому всё откладывала, — давление, оказалось, надо было лечить ещё года три назад. Потом к окулисту. Потом, неожиданно для себя, — в студию акварели при библиотеке, куда ходила одна женщина с её двора и всё звала.
Она рисовала отвратительно. Ей нравилось.
В мае съездила в Карелию с автобусным туром — впервые куда-то не за внуками, не за продуктами, а просто так. Привезла магнитик и обгоревший нос.
Дети держались месяц. Сломались, когда у Лены слегла свекровь и сидеть с детьми стало некому, а няня с «Авито» оказалась дорогой и чужой.
Денис позвонил первым — он всегда был мягче.
— Мам. Ну хватит, а? Дети по тебе скучают.
— Я по ним тоже, — сказала она честно. И это была чистая правда. — Привози. В субботу. До шести.
— До шести? А если мы…
— До шести, Денис. У меня в семь акварель.
Помолчал.
— Ладно, — сказал. — До шести.
Вот на этом «ладно» что-то и сдвинулось.
Полного примирения не было. Лена так и не извинилась за «дойную корову» — просто перестала говорить при матери лишнее. Олег держался подчёркнуто вежливо, как с чужой. Тамара Сергеевна не настаивала. Она поняла одну невесёлую вещь: вернуть можно отношения, но не ту слепую доверчивость, с которой она девять лет носила им себя. Эта доверчивость не возвращается.
Зато Сашка теперь спрашивал, что она нарисовала. И однажды попросил научить.
О том, как у них дела, она знала от Веры Павловны с почты, у которой дочь жила с Леной в одном подъезде. Санаторий тем летом так и не случился — денег после няни не хватило. Олег сменил работу, ездит теперь дальше. Денис с женой стали приезжать сами, без вызова, и даже как-то помыли ей окна — впервые на её памяти.
Деньги от дачи почти все ушли — врачи, поездки, новые очки, та самая акварель. Осталось немного, и это «немного» лежало на отдельной книжке, о которой дети не спрашивали, а она не рассказывала. Не из мести. Просто теперь это было её, и впервые в жизни она не делила это ни на кого.
В субботу, без четверти семь, она собрала со стола Сашкины рисунки, аккуратно вложила их в свою папку — не в его, в свою — и закрыла молнию.
