Илья собирал чемодан и ждал, что я его остановлю. Он складывал рубашки медленно, аккуратно, расправляя каждую складку. Он никогда так не складывал свои вещи, обычно комкал их и запихивал как попало. А тут – на тебе...
Мы прожили вместе долго. Я – маникюрша, работаю на дому, прямо на кухне: раскладной столик, лаки в коробке из-под обуви, лампа на прищепке. Илья – сварщик, трудится вахтами.
Между вахтами он сидел дома. Сбитый, плотный мужик, к пятидесяти годам он не раздулся, а наоборот, будто утрамбовался.
Конечно, я должна была сказать: уходя – уходи. Но вместо этого стояла в коридоре и просила остаться. Глупо звучит, но я правда просила.
Он ушел. С чемоданом, без оглядки.
***
Уходил он красиво. Перед тем как застегнуть чемодан, постоял в коридоре, потрогал вешалку, на которой висела его куртка. Посмотрел на меня долгим взглядом. Хотел было что-то сказать, но только пожал плечами. Его мать Тамила, низкая, плотная женщина с мелкой завивкой и привычкой перебивать, позвонила вечером того же дня.
Голос у нее был громкий, равнодушный и одновременно не терпящий возражений.
– Мой сын знает, где его ждут, – заявила она. – А ты подумай, Катерина.
Я подумала. Первую неделю ходила по квартире и удивлялась тому, что так тихо. Никто не переключает телевизор, не хлопает дверцей холодильника, не спрашивает «а где мой...»
Дочка звонила из общаги, спрашивала про мои дела. Я говорила – нормально, и, наверное, так оно и было.
Странно, я не плакала ни разу. Наверное, просто устала, решила я тогда. Бывает же такая усталость, когда глаза сухие, а тело тяжелое, и хочется только одного: чтобы никто не трогал. Клиентки приходили на маникюр, рассказывали про свои жизни: про мужей, про детей, про свекровей. Я кивала, подпиливала ногти и думала о том, что руки у меня в трещинах от жидкости для снятия лака, а спина ноет так, что к вечеру хочется лечь на пол. Зато тихо. И никто не стоит за спиной, не проверяет, кому я звонила.
Через неделю я разбирала шкаф, искала зимние стельки и нашла его рубашку. Клетчатую, синюю, в которой он ходил на рыбалку. Понюхала, сама не заметила, как поднесла к лицу, и убрала обратно.
Позвонила ему еще через неделю. Я не скучала, хотя, может, и скучала, кто разберет. Просто его дрель занимала полку в кладовке, и мне нужно было поставить туда банки с вареньем.
– Забери свою дрель, – попросила я. – Мне место нужно.
– Заеду в субботу, – отозвался он после паузы.
И приехал. В субботу. За дрелью. Но дрель так и осталась на полке, а Илья в квартире. Я не звала, он не просил, просто сел на кухне, снял ботинки, и мы пили чай молча. Потом он съездил за вещами и остался основательно.
Я подумала, может, так и надо.
***
Вернулся он не таким, каким ушел. Впрочем, поначалу я этого не заметила или не захотела замечать. Потом стало ясно.
Илья начал проверять мой телефон. Не то чтобы открыто, а так, невзначай:
– Кто звонил?
– А это что за номер?
Клиентки приходили на маникюр, он выходил из комнаты, здоровался, стоял рядом. Они косились, я улыбалась, а внутри подбирался холодок, от которого хотелось свернуться.
– Ты же без меня не справишься, – говорил он за ужином. – Кому ты нужна. С твоими лаками.
Не зло говорил, просто так, между делом. И от этого его тона становилось еще больше не по себе.
Я терпела. Потом стала замечать за собой: когда Илья уезжал на вахту, я выдыхала от облегчения. Садилась на кухне, включала радио, открывала окно, и мне хотелось, чтобы он задержался там подольше. Однажды, когда Илья был на вахте, зашла соседка Виктория. Вика жила одна, работала инженером на заводе, разведенная. Ладная, подвижная, на плечах всегда теплая жилетка.
Мы пили чай, я заварила крепкий, она принесла баранки. Мы болтали, она рассказывала про свой завод, про начальника, про отпуск, которого не будет. А потом вдруг замолчала, посмотрела на меня и заметила:
– Знаешь, Кать, самое страшное – не когда уходят. Самое страшное – когда возвращаются.
Она говорила про себя. Про бывшего мужа, который тоже уходил и возвращался. Но я всерьез задумалась. Потом налила нам обеим еще чаю и перевела разговор на другую тему.
***
– А ведь правда, – думала я ночью. – Самое страшное – когда возвращаются.
На следующий день молча перенесла свои лаки, пилки, лампу и раскладной столик из кухни в комнату дочки. Когда Илья вернулся с вахты, я попросила:
– Это мое рабочее место. Сюда не заходи.
Он посмотрел на меня, поправил очки, ничего не стал возражать, но было видно, что он неприятно удивлен. После этого он стал собираться снова. Не сразу, постепенно. Сначала демонстративно оставлял вещи на виду.
Потом стал складывать рубашки стопкой на тумбочке, рядом со своим вечным чемоданом, который снова достал из-под кровати.
Я видела это все и молчала.
***
Тамила приехала без предупреждения, «поговорить по-женски, вразумить». Свекровь говорила громко, на весь подъезд:
– Катерина, ты что это делаешь? – начала она едва ли не с порога. – Мужик от тебя бежит, а ты ноготки свои красишь?
Илья сидел в другой комнате и якобы собирал вещи. Я слышала, как он шуршит пакетами, не торопясь, ожидая.
Тамила прошла на кухню, села, не спросив разрешения, и начала объяснять мне «за жизнь». Что за мужа надо держаться. Что я не умею быть женой. Что «ее сын заслуживает лучшего».
Потом она крикнула Илье:
– Сынок, ты только не нервничай. Правильно делаешь, что уходишь. Она тебя не ценит, как и та не ценила… Ну ничего, Катька-то оценит, когда снова останется одна.
И тут я поняла, что все, хватит. Не знаю насчет «той», к которой он, вероятно, уходил тогда, но с меня точно хватит. Я взяла чемодан моего «мужа» и поставила его у двери. Открыла дверь широко, до упора, дверная ручка щелкнула о стену.
Илья вышел следом за мной из комнаты и вытаращился на меня. Тамила замолчала на полуслове. Они стояли и смотрели на меня так, словно на мне появились узоры.
– Наконец-то, – усмехнулась я, – я ведь с зимы этого ждала.
– Ты что, серьезно? – выдавил удивленный Илья.
– Вполне. Забирайте, – кивнула я свекрови, – он ваш.
Тамила попыталась говорить что-то про совесть, про семью, про то, как я пожалею. Я скрестила на груди руки и смотрела на нее в упор, ожидая, когда прекратится это словоизвержение, а они оба наконец уйдут.
Они ушли. Я закрыла за ними дверь, а потом раскрыла все окна, чтобы проветрить, мне вдруг стало слишком душно.
***
Илья живет у матери. Тамила, говорят, рассказывает знакомым и родственникам, что невестка сошла с ума, выгнала ее сына на улицу. Что ж, у каждого своя версия.
Недавно дочка приезжала ко мне на каникулы. Мы сидели на кухне, ужинали и молчали. Потом она вдруг обняла меня крепко и объявила, что рада за меня. Виктория заходит по вечерам на чай. Приносит баранки и рассказывает про своего начальника. Мне хорошо.