В полумраке кофейни фигура Платона Пантелеймоновича казалась изысканной виньеткой на полях старинного трактата. Он созерцал танцующие в воздухе микроскопические частицы бытия с тем трепетным вниманием, с каким последний аристократ духа взирает на гибель Атлантиды. Весь его облик транслировал изысканную усталость от несовершенства мироздания, а пенсне на переносице блестело в вечернем свете, как последний маяк просвещения в океане надвигающегося варварства.
«Мир, – думал Платон Пантелеймонович, поправляя пенсне, – есть лишь нагромождение антитез, не стремящихся к синтезу. Мы живем в эпоху тотального оксюморона. Вот, к примеру, это "холодное пламя" заката. Разве само понятие оксюморона не является ключом к пониманию Вселенной? Это ведь не просто стилистическая фигура, где сочетается несочетаемое, вроде "живого трупа" или "красноречивого молчания". Нет, это фундамент бытия! Когда разум сталкивается с "горькой сладостью" истины, он обязан либо вознестись, либо...»
В этот момент за соседним столиком официант, споткнувшись о ножку стула, опрокинул на скатерть чашку горячего шоколада.
– Ах, – вздрогнул Платон Пантелеймонович, и его глаза хищно сузились. – Какая метафора! «Жаркий лед» неловкости. Господа, вы только посмотрите на это пятно. Оно же – чистейший оксюморон: «грязная чистота» намерений.
Он подался вперед, и его голос, доселе бархатистый, приобрел странную, дребезжащую хрипотцу.
– Вот и с бабами так же, – неожиданно громко произнес он, обращаясь к опешившему официанту. – Баба – это ведь тоже оксюморон. «Целомудренная шлюха», понимаешь? Сидит такая в библиотеке, нос в Достоевского уткнула, «грустная радость» на лице, а сама под юбкой чулки поправляет. Ты думаешь, она о вечном думает? Хрена с два! У нее там, в голове, такой «тихий гром» начинается, стоит ей только нормального мужика учуять.
Платон Пантелеймонович сорвал пенсне и вытер вспотевший лоб.
– Они все – «честные лгуньи». Идет по улице, бедрами крутит, вся такая «недоступная близость». А ты к ней подкатишь, начнешь про Канта задвигать, а она тебе – зенки вылупит, и сразу видно: внутри-то у нее «сладкая вонь» похоти копошится. Это же закон природы! Как «старый ребенок». Вчера одна такая, Анфиса из ТЮЗа, строила из себя «святую грешницу». Ой, Платон Пантелеймонович, я не такая, я жду трамвая... А сама, стерва, так зенками и стрижет, мол, когда ты меня уже зажмешь в «просторном тупике» гардероба?
Голос Похотливого сорвался на рычание.
– И вот ты ее зажимаешь, а она – «кричит шепотом». И все, поплыла родная! Там уже не до оксюморонов, там чистая физиология, «жидкий камень» в штанах и пот градом. Баба – она как «бесконечный финал»: сколько ни пробуй, а все кажется, что самое «отвратительное наслаждение» еще впереди. Тьфу!
Он хлопнул ладонью по столу, перевернув блюдце с остатками пирожного.
– Вот вам и вся философия. Весь мир – одна большая «честная подлянка». Официант, тащи водки! Невозможно всухую переваривать эту «святую пакость», что вы называете жизнью.
Платон Пантелеймонович снова замер, глядя в окно, но в его глазах уже не было экзистенциальной грусти – там горел огонек «ледяного пожара», пожиравшего остатки приличий.
Бонус: картинки с девушками
Подписывайтесь, уважаемые читатели. На нашем канале на Дзене вас ждут новые главы о приключениях эксцентричного Платона Похотливого.