Конверты лежали в плетёной корзинке у входа, и Вера видела, как тётя Галя проносит их к столу президиума — толстые, белые, с золотым тиснением. Юбилей свёкра, шестьдесят пять, ресторан «Маяк» на набережной, восемьдесят человек. Вера держала за руку семилетнюю Сашку и считала про себя, сколько ещё терпеть до горячего.
— Мам, а когда торт? — шептала Сашка.
— Скоро, заинька. Посиди.
Микрофон взвизгнул. Тамада, мужик в блестящем жилете, объявил, что у семьи юбиляра есть особенное поздравление. Свекровь Тамара Петровна встала, поправила брошь и развернула бумагу.
— Мы с Анатолием Сергеевичем долго думали. И решили. Нашему старшему, Диме, и его Олечке — дарим квартиру. Двушку на Чкалова. Чтоб внуков растили в своём.
Зал ахнул и захлопал. Олечка прижала ладони к щекам, заплакала красиво, без размазанной туши. Дима встал, обнял отца. Кто-то крикнул «горько», хотя свадьба была пять лет назад.
Вера хлопала вместе со всеми. Рядом застыл её муж — Костя, младший сын. Он держал вилку и не клал её. Так и сидел с вилкой.
— А нам? — спросила Сашка громко.
— Тихо, — сказала Вера.
Тамада уже звал следующего гостя с тостом. Никакого «а младшему — то-то». Просто следующий тост. Будто Костя за этим столом — официант, который зашёл поздравить и сейчас уйдёт обратно на кухню.
Домой ехали на метро, потом на автобусе. Машину год назад продали — нечем было гасить, Костю сократили, перебивались Вериной зарплатой кассира и его подработками. Сашка уснула на коленях, и Вера сидела с затёкшей ногой, боялась шевельнуться.
— Двушка на Чкалова, — сказал Костя в окно автобуса. — Это миллионов восемь. Может, девять.
— Костя.
— Я там пацаном с отцом полки вешал. Знаю эту квартиру. Бабкина была.
Вера молчала. Она знала, что сейчас не надо ничего говорить, надо просто быть рядом.
— Помнишь, мы у них на годовщину просили? — Костя повернулся. — Двести тысяч. На первый взнос. Чтоб из съёмной выбраться. Мать что сказала?
— Помню.
— «У нас лишних денег нет». — Костя усмехнулся. — Лишних. А Димке — квартиру.
Он замолчал до самого дома. А Вера думала про другое. Про то, как на крестины Сашки свекровь не приехала — «дача, рассада». Про то, как Диминому сыну на годик подарили коляску за сорок тысяч и золотую цепочку, а Сашке — пакет с яблоками из своего сада. Про новогодние конверты, которые получал племянник и не получала дочь. По мелочи это копилось десять лет. Сегодня просто вынесли на сцену и зачитали в микрофон.
Костя позвонил матери в воскресенье. Вера слышала только его половину, стоя у плиты.
— Мам, я не про квартиру... Нет, я рад за Диму... Просто хочу понять... Можно я приеду?
Приехали втроём, во вторник вечером. Тамара Петровна открыла в фартуке, руки в муке — лепила что-то к приходу старшего.
— Заходите, только я занята. Дима с Олей сегодня будут, документы привезут на оформление.
В кухне Анатолий Сергеевич смотрел телевизор — хоккей, повтор. Он кивнул Косте, не отрываясь от экрана.
— Пап, мам, я на минуту, — Костя сел на табурет. Сашку Вера увела в комнату к старым игрушкам. — Я не прошу квартиру. Я хочу понять. Почему так? Мы же тоже ваши. Сашка — ваша внучка.
Тамара Петровна месила тесто. Шлёп, шлёп ладонью.
— Костя, ну что ты начинаешь. У нас праздник был.
— Я серьёзно спрашиваю. Десять лет. Ни разу. А Диме — всё.
— Дима женился по-человечески, — сказала свекровь, не оборачиваясь. — В платье, в храме, родителей спросил. А ты что? Сошёлся с разведёнкой с прицепом и поставил нас перед фактом.
В комнате стало слышно, как Сашка катает машинку по полу. Вера замерла в дверях.
— С прицепом, — повторил Костя.
— А как назвать? Ребёнок-то не твой. Чужой. — Тамара Петровна наконец повернулась, вытерла руки о фартук. — Ты пойми. Эти — не наши. Записывать их в дарственную я не собираюсь. Своё — своим.
Анатолий Сергеевич прибавил звук на хоккее.
Вера потом не помнила, как они вышли. Помнила только, что Сашка в лифте спросила:
— Бабушка сказала, я чужая?
— Бабушка устала, — сказала Вера. — Глупости говорила.
Костя в лифте молчал. На улице тоже молчал. Дошли до остановки, и тут он сказал — не ей, в пространство:
— Я её удочерить хотел. Сашку. Документы собирал. Год назад. Думал — вот накопим на квартиру, узаконимся, и удочерю официально, чтоб всё по закону.
Вера остановилась.
— Ты не говорил.
— Боялся сглазить. — Костя поднял голову. — А теперь думаю: чего я ждал-то? Признания от них? Чтоб мать сказала «молодец, сынок»?
Сашкин отец дал согласие давно, через нотариуса — сам новую семью завёл, в Краснодаре, ему лишний ребёнок был как гиря. Препятствий не было никаких. Только Костя всё откладывал, всё хотел сначала квартиру, потом свадьбу покрасивее, потом удочерение. Как у людей, которые его дочь назвали прицепом.
— Восемьдесят тысяч на счету, — сказала Вера за ужином. — И всё.
— Хватит на переезд, — Костя жевал, смотрел в тарелку. — Меня Ленька зовёт в Калугу, на завод. Зарплата шестьдесят, общагу дают семейную на первое время. Я думал — не сорвёмся же, корни тут. А какие корни, Вер?
— А Сашкина школа?
— В Калуге тоже школы. Первый класс везде первый класс.
Вера считала в уме. Съёмную здесь они тянули за тридцать пять. В Калуге общага почти бесплатно. Его шестьдесят, её — найдёт кассу, везде нужны кассиры, плюс восемьдесят тысяч подушки. Выходило, что бежать выгоднее, чем оставаться.
— Поехали, — сказала она.
Уезжали в конце мая. Свекрови не звонили. Костя один раз набрал брата — сказать, что съезжают.
— Куда? — удивился Дима. — Вы чего, обиделись из-за квартиры? Брат, ну ты сам понимаешь, родители так решили, я-то тут при чём.
— Я не из-за квартиры, Дим.
— А из-за чего?
— Да так. Дела. — Костя положил трубку.
Контейнер с вещами обошёлся в восемнадцать тысяч. Грузчики занесли диван, два шкафа, Сашкину кровать и коробки с книгами. Квартиру сдали хозяйке, та проверила углы, вернула залог не полностью — нашла царапину на ламинате, удержала пять тысяч. Вера спорить не стала.
В Калуге общага оказалась лучше, чем боялись: две комнаты, своя кухня, двор с тополями. Сашку записали в школу через дорогу. Вера за неделю устроилась в сетевой магазин, старшим кассиром даже — опыт пригодился.
Удочерение оформляли в июле. Суд в Калуге, заседание пятнадцать минут. Судья, женщина в очках, прочитала согласие биологического отца, посмотрела документы, спросила Сашку:
— Ты хочешь, чтобы Константин Анатольевич стал твоим папой?
— Он и так папа, — сказала Сашка. — Просто теперь по бумажке.
Судья улыбнулась. Решение вынесли в тот же день. Через две недели пришло новое свидетельство — Александра Константиновна. Прежнее отчество, чужое, краснодарское, ушло насовсем.
Свекровь позвонила в августе. Костя увидел номер, посмотрел на Веру.
— Возьми, — сказала Вера. — Мало ли. С отцом что.
Костя взял.
— Да, мам... В Калуге... Нет, насовсем... Удочерил, да. В июле... — Он слушал долго. Лицо не менялось. — Мам, я тебя услышал. Нет, приезжать не надо. У нас всё нормально... Сашка в школу пошла, второй класс... Нет. Всё, давай.
Положил трубку.
— Чего хотела? — спросила Вера.
— Дима с Олей разводятся. Квартиру на Чкалова делят, Оля половину требует. Мать в панике, говорит — может, зря Димке отписали, может, надо было поровну между сыновьями. — Костя хмыкнул. — Теперь я опять понадобился. Как сын.
— А ты?
— А я сказал, что мне ничего не надо. — Он помолчал. — И знаешь, не соврал.
Вера убрала зелёное свидетельство обратно в папку с документами, к Сашкиному медполису и табелю за первый класс. Папка лежала в нижнем ящике комода, который они привезли в контейнере за восемнадцать тысяч. Она задвинула ящик, проверила, что Сашкин рюкзак собран на завтра, и пошла ставить чайник — Костя любил перед сном крепкий, с двумя ложками сахара.