Я сидела вечером с телефоном и выписывала, куда за месяц утёк весь бюджет. Зарплата вроде есть, а к концу месяца опять считаем до получки. И зацепилась за строчку, которую, наверное, видела год, но проматывала, как проматываешь рекламу: «Аренда, бокс №14, 3500».
Каждый месяц. По три с половиной тысячи. Я открыла историю платежей и пролистала до начала. Бокс мы сняли четыре года назад, когда делали ремонт и некуда было деть стройку. Я посчитала. Сорок восемь месяцев. Сто шестьдесят восемь тысяч рублей. За склад с барахлом, на котором я была от силы дважды.
— Вить, — позвала я. — Мы за кладовку сто шестьдесят восемь тысяч заплатили. Ты в курсе?
Виктор оторвался от своего матча не сразу.
— Ну, там же вещи. Инструмент, лыжи. Мамин сервиз. Разберу как-нибудь, время будет.
— Ты это «как-нибудь» уже четыре года говоришь.
— Жан, ну не начинай. Руки не доходят. Надо будет, доеду, всё разгребу.
Я кивнула. И поняла, что не доедет. Ни через месяц, ни через год. «Надо будет» у нас с Виктором переводится как «никогда».
Что было в боксе №14
В субботу я взяла ключ от бокса, который пылился в прихожей, и поехала в Купчино одна. Не стала ни ругаться, ни просить. Просто решила сама посмотреть, за что мы платим как за коммуналку.
Склад оказался длинным коридором с одинаковыми железными дверями. Пахло пылью, картоном и почему-то старой резиной. Я открыла свой бокс и постояла на пороге.
Лыжи. Деревянные, ещё советские, с потрескавшимися креплениями, на них никто не вставал лет двадцать. Свёрнутые обои, оставшиеся с того самого ремонта, выгоревшие по краям. Коробка проводов от техники, которой давно нет. Старый монитор, толстый, как тумбочка. Банки, банки, банки. И коробка с сервизом свекрови, переложенным газетами девяносто восьмого года.
Я постояла, походила между этими вещами и попробовала вспомнить, когда мы в последний раз о них думали. Не вспомнила. Они просто лежали тут, в темноте, а каждое первое число с нашей карты за них исправно уходило три с половиной тысячи. Тихо, как за квартиру, в которой никто не живёт.
Я сфотографировала всё это и отправила Виктору. Подписала: «Вот наши сто шестьдесят восемь тысяч».
Он перезвонил через минуту.
— Ты чего там делаешь? Не трогай ничего, я сам разберу!
— Вить, я уже тут. Я разбираю. Приезжай, если хочешь спасти что-то конкретное.
Он приехал. Встал на пороге ровно там, где стояла я, и долго молчал. Потом сказал тихо:
— Я думал, тут больше нужного.
— Я тоже думала. Четыре года думала.
Мы разбирали бокс до вечера. Виктор пару раз порывался что-нибудь спасти: то удочку, которую не доставал с нулевых, то ящик гаек «нужного размера». Я не спорила, только спрашивала: «Вить, когда последний раз в руки брал?» Он честно молчал и сам клал обратно. Я раскидала всё на три кучи: «домой», «отдать», «на помойку». В «домой» уехала одна сумка: нормальный инструмент, который правда пригождается, и пара коробок с фотографиями, до которых у нас дома никогда не доходили руки. Всё остальное разъехалось между гаражом соседа, которому пригодились банки, и контейнером.
Сервиз свекрови я не выбросила, не решилась. Позвонила ей сама.
— Тамара Ивановна, у нас на складе ваш сервиз лежит, тот, белый с синим. Заберёте? А то мы кладовку закрываем.
— Закрываете? — свекровь будто обиделась. — А чего вдруг? Там же вещи хорошие.
— Хорошие, Тамара Ивановна. Поэтому пусть стоят у того, кому дороги. Я вам завтра привезу.
Она помолчала и сказала: «Ну привози». Сервиз теперь у неё, в серванте, на виду. По-моему, она ему даже рада.
Сколько стоит «а вдруг пригодится»
Бокс я закрыла в тот же месяц. Договор расторгли, ключ сдали. Три с половиной тысячи, которые уходили в железную дверь, остались в семье. Я не стала их откладывать в какой-нибудь особенный конверт, просто перестала отдавать чужому складу за право не принимать решение.
Виктор первое время ворчал, что я «всё повыбрасывала сгоряча». А потом как-то на кухне сам сказал: «Слушай, а хорошо, что лыжи эти убрали. Меня от них совесть грызла». Совесть, представляете. Не лыжи были нужны, а спокойствие, что он их когда-нибудь починит.
Память я как раз привезла домой, в тех самых коробках с фотографиями. А на помойку уехало другое: наша привычка платить за то, чтобы не смотреть правде в глаза.
Четыре года и сто шестьдесят восемь тысяч за коробку проводов и треснутые банки. Кто-то скажет: правильно, давно пора было. Кто-то: жестоко, вещи денег стоили, мог бы человек сам, по-хорошему. Это бережливость, которая однажды вышла боком, или просто страх расстаться с прошлым, за который мы платили помесячно? Если вы узнали свой балкон, гараж или такую же кладовку, подпишитесь: я пишу про то, о чём мы стесняемся говорить вслух, про деньги и хлам в том числе.