или Как Потапыч стал медиатором в споре о каше
(Докладная записка с элементами дипломатического протокола, нацарапанная деревянной ложкой на обратной стороне папиной карты метро, поверх пометки «запасной выход». В углу — пятно от кофе и маленькая зазубрина от моего резца.)
Я, Потапыч, человек, привыкший к тому, что моё мнение учитывается. Моя кроватка стоит не у двери, где сквозняк, мой стул для кормления повёрнут к окну — чтобы я мог наблюдать за птицами и делать выводы об их миграционной политике, а кот Борис спит там, где ему укажут (он, правда, указывает себе сам — обычно на подоконнике, на батарее или в коробке из-под обуви, но это детали, не меняющие сути).
Есть, однако, одна сфера жизни, где мои предпочтения систематически игнорируются. Я говорю о каше.
Следует пояснить: я не против каши как таковой. Каша — это энергия, это строительный материал для костей и зубов (которых у меня, между прочим, уже целых три — два нижних резца, острых как сапёрные лопатки, и один верхний, чуть кривой, но это придаёт мне шарм). Каша — это тёплая еда в холодное утро, когда за окном мороз, батарея греет еле-еле, а кот Борис сворачивается клубком и отказывается отходить, потому что на его носу уже иней.
Но каша бывает разная.
Бывает каша с яблоком — небесная амброзия, от которой хочется петь и пускаться в пляс, несмотря на отсутствие навыков вертикального передвижения. Бывает каша с грушей — тоже достойный вариант, особенно если груша сладкая и не попадается твёрдыми кусками, которые приходится долго перетирать дёснами, рискуя подавиться. Бывает каша с черносливом — на твёрдую четвёрку, уважаемо, но без излишнего восторга. И бывает каша с брокколи.
О, эта каша. Мама называет её «полезной». Папа называет её «зелёной гадостью», но папа ест её, когда мама смотрит. Я, Потапыч, не обязан подчиняться диктату полезности. У меня есть вкус. У меня есть зубы, которые умеют сжиматься в знак протеста. И этот вкус категорически против брокколи в любом виде — будь то пюре, суп или, прости господи, каша. Брокколи пахнет болотом, в котором тонули наши предки, когда шли за клюквой. Имеет консистенцию мокрой газеты, которую папа приносит из метро, когда забывает зонт. И оставляет послевкусие, которое хочется смыть тремя ложками яблочного пюре и молитвой.
Я не знаю, кто первым решил, что это можно есть, но этот человек явно не был младенцем. И, вероятно, был очень голоден. И, возможно, у него не было трёх зубов, чтобы возразить.
Именно на этой почве и разгорелся конфликт.
Глава I, в которой автор наблюдает за родительским противостоянием, делает первые выводы и демонстрирует зубы как аргумент
Всё началось в обычный вторник. Часы на стене (старые, с кукушкой, которую папа принёс из метро и никак не мог починить — она куковала с одышкой и всегда на минуту позже, потому что, как объяснял папа, «у неё было тяжёлое детство на Казанском вокзале») прокуковали девять раз.
Мама, Голос Метро, человек с железной дисциплиной и графиком, которому позавидовал бы сам начальник вокзала, приготовила кашу. Каша была с яблоком и щепоткой корицы — той самой, которую папа тайком добавил из своего запаса специй (вторая полка в буфете, левее сушек, мама делала вид, что не знает).
Я съел кашу с удовольствием, издав несколько одобрительных «угу» и даже пару раз хлопнул в ладоши — в моём возрасте это считается бурной овацией, с выходом на бис и требованием добавки.
Мама улыбнулась. У неё была улыбка человека, чья правота только что подтвердилась на практике.
— Видишь, Саша? — сказала она папе, который пил кофе на кухне, сидя на табуретке с отломанной ножкой. Папа принципиально не чинил эту ножку, потому что, как он утверждал, «так устойчивее — четыре точки опоры выходят из строя, организм мобилизуется». На его ногах были носки разного цвета — один серый, один чёрный, но это уже совсем другая история, и она не имеет отношения к каше.
— Он ест, потому что время правильное, — сказала мама. — 9 утра — идеальный час для завтрака. Организм настроен, желудочный сок вырабатывается, ферменты активизируются, даже кукушка и та одобряет.
Папа, Гений Подземки, человек, который знает расписание всех поездов метро до секунды, но не может запомнить, куда положил ключи от собственной квартиры (они обычно лежат в кармане куртки, которая висит в прихожей, на втором крючке слева, если только он не положил их в рюкзак, а если в рюкзак, то всё пропало), поднял бровь. Одна бровь у него была выше другой — признак глубокого скептицизма, смешанного с лёгкой обидой.
— Или потому, что каша была вкусная, — заметил он. — Ты туда яблоко положила, корицу, каплю мёда — хотя мёд нам бабушка запретила до года, сказала, «у ребёнка диатез будет, как у его отца после четырёх килограммов вишни». Но это так, лирика.
— При чём тут яблоко? — Мама отставила чашку. — Режим, Саша. Дети любят режим. Им нужны рамки. Чёткость. Предсказуемость. Как в метро: интервалы движения, график, никаких сюрпризов.
— Дети любят вкусную еду, — парировал папа, откусывая сушку (ту самую, из тайного запаса, о котором мама знала, но делала вид, что не знает, потому что, как она говорила, «мужчине нужно иногда чувствовать себя разведчиком»). — Я тоже в своё время не ел то, что невкусно. И ничего, вырос. Даже зубы выросли.
— Ты вырос на макаронах с сосисками, — напомнила мама.
— И как я вырос! — гордо сказал папа. — Разве у тебя есть претензии?
Мама промолчала, но вздохнула так, что по кухне прошёлся лёгкий сквозняк.
Я сидел в своём стульчике, облизывал ложку (мою любимую, с ручкой в виде жирафа) и слушал. В спорах взрослых я обычно занимал нейтральную позицию — как Швейцария, только с погремушкой и без банковских счетов. Но в этот раз меня задело за живое. Мама приписывала мой аппетит часам, а папа — яблоку. Никто не спросил меня. Никто не поинтересовался: «А что думает по этому поводу главный едок, у которого, между прочим, уже три зуба и четвёртый на подходе?»
На следующий день мама приготовила кашу с брокколи. Часы прокуковали девять раз (с одышкой и на минуту позже, но мама сделала вид, что не заметила). Режим был соблюдён с точностью до секунды.
Я открыл рот, понюхал, закрыл и отвернулся к стене. Не просто отвернулся — демонстративно, с эффектным поворотом головы, как актёр, покидающий сцену после того, как ему бросили тухлый помидор.
Мама нахмурилась.
— Потапыч, это полезно. Там витамины. Там железо. Там всё, что нужно для роста. Даже твои зубы скажут спасибо.
Я издал короткое, но выразительное «Э-э-э!», что в моём лексиконе означало: «Мои зубы — это мой личный пресс-секретарь, и они уполномочили меня заявить, что никакого спасибо они говорить не будут. Они вообще на брокколи смотрят с подозрением».
В подтверждение я сжал челюсти, продемонстрировав свои три резца. Папа, наблюдавший за этой сценой из-за маминой спины, усмехнулся.
— А может, он просто не голоден? — предположил он. — Посмотри, у него даже зубы сжаты. Это жест.
— У него три зуба, Саша. Какой жест?
— А ты видела, как он вчера откусил кусочек от своей погремушки? — сказал папа. — У него характер. Он не будет есть то, что невкусно.
— В девять месяцев дети не решают, — отрезала мама, но в её голосе я уловил нотку сомнения. — Им нужен режим. Им нужны границы. Им нужно, чтобы кто-то за них знал, что полезно, а что нет.
— А если он не ест, потому что невкусно? — спросил папа.
— Он не может знать, что невкусно, — сказала мама, но уже тише. — Он просто капризничает.
— У всех детей так, но не у этого, — папа кивнул в мою сторону. — У этого — три зуба и взгляд, как у прокурора. Смотри, он сейчас начнёт стучать ложкой.
Я действительно начал стучать ложкой по подлокотнику. Негромко, но ритмично. Раз-два-три, пауза, раз-два-три. Это был мой сигнал: «Внимание, объявляю перерыв на размышления. Просьба не шуметь и убрать брокколи с линии огня».
Я смотрел на них и понимал: я оказался в эпицентре идеологической войны. Две системы сталкивались, как два поезда на одном пути. С одной стороны — жёсткий график, с другой — теория «естественного аппетита». С одной стороны — мама, вооружённая часами и знанием о витаминах. С другой — папа, вооружённый сушками и убеждённостью в моей правоте. И никто не собирался интересоваться мнением главного дегустатора.
Так начался конфликт, который я в своих записях назвал «Кашевой раскол».
Глава II, в которой автор проводит анализ данных и выявляет закономерности, достойные Нобелевской премии по гастрономии и стоматологии
Я решил подойти к вопросу научно. Неделю я вёл скрытое наблюдение. В блокноте (мысленном, потому что писать я ещё не умею — пальцы короткие, ручка скользкая) я фиксировал три параметра: время, состав, объём съеденного.
Результаты были следующими:
С яблоком. Съедалось 100% порции. Вне зависимости от времени. Даже в 6 утра, когда меня будили на «ранний завтрак» (что я считаю преступлением против человечества, особенно когда за окном ещё темно, а глаза слипаются). Яблочная каша не знала поражений. Мои зубы после неё были счастливы.
С грушей. Съедалось 85%. Остальное уходило на размышления, почему груша сегодня кислая, почему она попадается такими твёрдыми кусками. Груша была непредсказуема, как курс доллара и настроение кота Бориса после обеда.
С черносливом. Съедалось 60%. Чернослив я уважал. Он был сладким, полезным, имел приятную консистенцию. Но уважение — это не любовь. Твёрдая четвёрка по пятибалльной шкале.
С брокколи. Съедалось 0%. Абсолютный ноль. Ни одной ложки.
Я сверил свои данные с расписанием кормлений. Теория «время решает всё» не выдержала проверки. В 9 утра с брокколи я не ел. В 12 дня — тоже. В 3 часа дня я демонстративно смотрел в окно и делал вид, что меня нет дома.
Папина теория «он сам скажет» тоже хромала — потому что я не мог сказать словами. У меня были только звуки, жесты и выражение лица. Моё «угу» они слышали как «да, я голоден». Моё «э-э-э» — как «да, я капризничаю, не обращайте внимания». Моё молчание — как «да, он устал, покормим позже».
Взрослые слышат то, что хотят слышать. Это открытие я занёс в свой ментальный архив под грифом «важно, перепроверить». В тот же день я проверил на бабушке, когда она пришла в гости. Я ответил «угу», а бабушка сказала: «О, он меня узнал!» Нет, бабушка, я просто одобрил твою новую шляпу.
Глава III, в которой автор разрабатывает систему обратной связи и внедряет её в жизнь с минимальными потерями для мебели и психики родителей
Я понял: нужен язык. Понятный, однозначный, неподвластный интерпретациям. Язык, который нельзя перепутать с капризами.
Я начал с простого. Когда мне давали кашу с яблоком, я издавал «Угу!» — короткий, энергичный, как звонок в бюро находок. «Да, это то, что надо. Продолжайте. Премию повару».
Когда давали брокколи, я издавал «Э-э-э!» — долгий, с нисходящей интонацией, как сигнал тревоги. «Категорически нет. Уберите это туда, откуда оно пришло».
Но что делать с кашей, которая была «ни то, ни сё»? Например, с черносливом. Не яблоко, но и не брокколи. Я ввёл третий сигнал: «Э-э-у» — вопросительный. «Ну, не знаю… Дайте подумать. Приходите через пять минут».
Мама сначала путала. Тогда я усилил сигнал: добавил паузу, наклон головы и выразительный взгляд в потолок. В потолке, кстати, была трещина, похожая на карту Африки. Я её хорошо изучил.
И ещё я начал покусывать черенок ложки. Мои резцы оставляли маленькие зазубрины. Одна зазубрина — «скорее да», две — «скорее нет», три — «идите лесом». По количеству зазубрин мама могла определить глубину моих сомнений.
Папа, наблюдавший за этим, расхохотался.
— Ты смотри, — сказал он маме. — У него целая дипломатическая система. Три звука, плюс стук ложкой, плюс покусывание. Как в метро: «Внимание, двери закрываются», «Осторожно, поезд отправляется», «Следующая станция — кормление».
— У него три зуба, а не три сигнала, — отмахнулась мама, но уже с интересом.
— Зубы — это артиллерия, — сказал папа. — А сигналы — дипломатия. Смотри, как он ложку грызёт.
Я действительно грыз. Не со зла, а для протокола.
Мама заметила царапины на ложке-жирафе и спросила: «Это Борис?» Я промолчал. Пусть думают на кота. Кот и так виноват во всём.
Глава IV, в которой конфликт достигает апогея, а родители пробуют брокколи
Кульминация наступила в пятницу, которую я назвал «Чёрной пятницей» (не из-за скидок, а из-за зелёной каши). Мама приготовила брокколи в третий раз за неделю.
Я увидел зелёную субстанцию, поднесённую к моим губам, и издал долгое, пронзительное «Э-э-э-э-э!», от которого, казалось, проснулись все домовые в радиусе ста метров.
Мама вздохнула.
— Потапыч, это полезно. Брокколи богата витаминами. Железо, кальций, магний…
Я повернулся к окну. За окном сидел голубь и клевал крошку. Я показал на него пальцем и издал вопросительное «А?»: «Вон, ест хлеб. И летает. А ты меня брокколи мучаешь».
Папа, допивавший второй кофе, вмешался:
— А может, не надо заставлять? У него три зуба — он тебе сейчас ножку стула перегрызёт.
— У него ещё нет сил для стула.
— А для отказа — есть.
Папа встал, взял мою ложку, зачерпнул брокколи, сунул в рот и замер. Лицо его вытянулось, как у пассажира, который понял, что сел не на тот поезд.
— Ну как? — спросила мама.
— Вкус… как у резинового коврика из метро, — честно сказал папа. — Который ещё и протух.
Мама взяла ложку, попробовала сама, поморщилась и молча убрала тарелку в мусорное ведро.
— Ты же говорила, что полезно, — заметил папа.
— Полезно — не значит вкусно.
— А ребёнок — не лабораторная мышь.
Я издал короткое «Угу» в знак поддержки.
Мама посмотрела на папу, потом на меня.
— Ладно, — сказала она. — Но режим остаётся. Только… будем учитывать предпочтения.
— С правом вето на брокколи? — уточнил папа.
— С правом вето.
— И с правом вносить предложения, — добавил я мысленно, но они, кажется, и так поняли.
Глава V, в которой автор получает статус консультанта и деревянную ложку-скипетр в качестве символа власти
К вечеру мама сдалась. После долгой паузы, когда я строил башню из кубиков (кот Борис сидел на подоконнике, наблюдал и, кажется, делал ставки), она подошла ко мне, села на корточки и посмотрела в глаза.
— Потапыч, ты правда не ешь брокколи, потому что она невкусная?
«Угу!» — чётко, как показания свидетеля.
— И ты можешь объяснить, что именно?
Я показал жестом «всё сразу» и для убедительности продемонстрировал зубы — чистые, без зелёного налёта.
— Предлагаю, — сказал папа, вставая в позу оратора, — назначить Потапыча консультантом по вопросам питания. С правом голоса, правом вето на брокколи и правом рекомендаций.
— И с правом вносить предложения, — добавила мама. — Но ложка должна мыться каждый день. И без тебя.
— А кто будет свидетелем? — спросил папа.
— Кот, — ответила мама. — Он хотя бы не грызёт посуду.
Борис приоткрыл один глаз и снова закрыл — видимо, согласился.
Папа вышел и вернулся с большой деревянной ложкой — разливательной, которой мама мешала суп. Сломанный черенок был склеен суперклеем.
— Это тебе, — торжественно вручил он. — Символ права голоса и права не есть брокколи.
Я взял ложку. Она была тяжёлой, пахла деревом и супом. Я поднёс её ко рту и оставил на черенке две маленькие вмятинки — для протокола.
— Теперь у нас в доме два грызуна, — сказал папа, косясь на Бориса.
Я издал «Угу-угу-угу!» — трижды. Расшифровка: «Принимаю, но оставляю за собой право на добавку, на пересмотр меню и на новые зазубрины».
И постучал ложкой по полу. Звук был глухой, но уверенный. Как голос человека, который знает, чего хочет, и не боится этого добиваться. Даже если он ещё не умеет ходить.
Эпилог, в котором автор подводит итоги и показывает четвёртый зуб
Из этой истории я извлёк несколько уроков.
Первый. Конфликт — не всегда плохо. Если бы мама не настаивала на режиме, а папа не защищал мой аппетит, я бы до сих пор ел брокколи, давясь и плача.
Второй. Язык должен быть понятным. Мои «угу», «э-э-э» и покусывание ложки — не капризы, а сигналы. Как азбука Морзе, только вкуснее.
Третий. Деревянная ложка — отличный скипетр и тренажёр для зубов.
Четвёртый. Брокколи имеет право на существование. Где-нибудь вдали от моей тарелки.
Теперь каждое утро мама показывает мне тарелку и спрашивает: «Угу? Э-э-э? Или подумаем?» Я честно отвечаю. Папа переводит мои сигналы. Борис делает вид, что ему всё равно.
Вчера мама дала кашу с цветной капустой — белой, почти не пахнущей. Я издал «Э-э-у», постучал ложкой два раза, потом один, потом короткое «угу». Мама обрадовалась.
— Из тебя выйдет отличный дипломат, — сказал папа.
— Или дегустатор, — добавила мама. — В ресторан с мишленовской звездой.
— Или президент, — пошутил папа. — У него уже есть скипетр.
Я промолчал. Президентом быть не хочется — слишком много ответственности. А вот главой департамента питания в отдельно взятой семье — почему бы и нет? Должность почётная, обязанности понятные, коллектив хороший.
На прощание я показал маме четвёртый зуб — только что проклюнувшийся, маленький, острый. Новый аргумент в переговорах.
— Растёшь, Потапыч, — сказала мама. — Скоро научишься жевать сушки.
Папа тут же спрятал пакет подальше. Но я запомнил место. Карман куртки, второй крючок слева. Пригодится.
(Из архива Потапыча, дело №5, лист 4. Примечание: брокколи — в чёрном списке до особого распоряжения. Деревянная ложка — в реестре символической власти с правом покусывания. Четвёртый зуб — зарегистрирован как новое средство коммуникации. Кот Борис — в свидетелях.)