, или Как Потапыч расследовал исчезновение четвёртого
*(Переработанная версия с многократно усиленным юмором. Записано собственноручно, сидя на ковре и подозревая, что второй носок сбежал не сам, а его кто-то надоумил)*
Я, Потапыч, человек, привыкший к парности. Две руки, две ноги, два глаза, две ноздри — всё это элементарно. Даже у кота Бориса два уха, два полушария мозга (оба, правда, заняты исключительно вопросом «где сметана?») и два режима работы: «сплю» и «делаю вид, что не сплю».
Но с носками случился системный сбой, который поставил под угрозу всё моё понимание мироздания.
Всё началось с того, что после каждой стирки мама доставала из барабана три носка. Не два, не четыре, не семнадцать — именно три. Например: синий, синий и ещё один синий. Два из них были парой, а третий — такой же синий, но с наглой физиономией — лежал рядом и смотрел на своих собратьев с выражением вечного изгоя. Как третий лишний в очереди за колбасой в советском гастрономе, только без колбасы и без очереди.
Первые две недели я списывал это на случайность. Но случайности, как известно, имеют свойство повторяться, особенно в моей семье, где папа уже трижды случайно надевал мою распашонку вместо свитера. Через три дня — три серых носка. Ещё через два дня — три синих в полоску. Через неделю — три зелёных с принтом утят. Утята были одинаковые, но один из них смотрел в другую сторону. Как будто знал, что его ждёт.
Закономерность была неумолимой: где-то во вселенной существовал четвёртый носок, который отказывался признавать свою принадлежность к комплекту. Причём не просто отказывался — он сбегал. И не просто сбегал — он прятался с таким мастерством, что Джейсон Борн обзавидовался бы.
Я решил: пора браться за дело.
---
Глава I, в которой автор знакомит читателя с царством носков и вводит в научный оборот понятие, за которое его должны были бы номинировать на премию
В комоде у мамы было целое царство, которое я в своих ментальных картах обозначил как «зона стратегического хранения текстиля». Верхний ящик — мои погремушки и прорезыватели. Там воняло резиной из Китая и пластмассой, которая, кажется, помнила ещё динозавров. Я туда не лазил, потому что однажды оттуда выпала пищалка в форме жирафа и издала такой звук, будто кто-то наступил на гуся.
Средний ящик — папины чертежи тоннелей и почему-то старый градусник, который уже три года показывал 36,6, даже когда папа лежал с температурой 39 и бредил, что он — турникет на станции «Комсомольская». Мы с мамой подозреваем, что градусник просто засох. Папа подозревает, что в нём живёт дух упрямого терапевта.
Нижний ящик — носки.
Они лежали там слоями, как геологические породы, только пахли не нефтью, а порошком «Лотос» и маминым отчаянием. Сверху — свежие, наглаженные, пахнущие «Весенним бризом» и, кажется, лёгкой безнадёгой. В середине — запасные, сбившиеся в плотные комки, которые папа называл «носковыми ежами» и периодически пытался скармливать Борису в качестве эксперимента. Борис их выплёвывал и смотрел на папу так, будто тот только что предложил ему отреставрировать Эйфелеву башню зубочисткой.
А в самом низу — те, которых мы уже похоронили морально, но физически выбросить рука не поднялась: одинокий зелёный в горошек, напоминающий о несбывшихся планах на лето; красный с дыркой на пятке, через которую, как сквозь подзорную трубу, можно было наблюдать за жизнью муравьёв; и серый, потерявший пару ещё до моего рождения — настолько древний, что, по легенде, его носила сама бабушка Ядвига, когда ловила рыбу на осетрину.
Именно там, в этом текстильном склепе, я подозревал, скрывалась тайна.
— А! — сказал я маме требовательным тоном, указывая на кучку свежевыстиранных носков. — Э-э-э-э-э!
Перевод: «Объясни мне, хранительница домашнего очага, почему у меня три носка, а не два? Это нарушает все известные мне законы чётности, ставит под сомнение основы мировой гармонии и, между прочим, создаёт дискомфорт при ходьбе, потому что третий носок не на что надеть!»
Мама посмотрела на носки, потом на меня, потом снова на носки. Её лицо приняло выражение, которое бывает у людей, когда они решают сложное уравнение с тремя неизвестными и понимают, что одно из неизвестных — это кот.
— Потапыч, — сказала она, — у тебя что, носков мало?
Я покачал головой с такой силой, что мой неокрепший шейный отдел издал звук, похожий на скрип несмазанной телеги. Дело было не в количестве. Дело было в принципе. Два носка — это пара. Три носка — это статистическая ошибка, которая рано или поздно приведёт к дисбалансу во всём доме. Сначала носки, потом, чего доброго, начнут пропадать ложки. А там и до табуреток недалеко.
Я ввёл в своём ментальном архиве новое понятие: **«хромающая симметрия»**. Определение: состояние системы, при котором она стремится к равновесию (например, к двум носкам), но каждый раз с упорством, достойным лучшего применения, получает три. Как если бы у обычного стула были не четыре ножки, а три и одна половинка от метлы. Сидеть можно, но постоянно ждёшь, что упадёшь лицом в тарелку с борщом.
---
Глава II, в которой автор опрашивает свидетелей, неспособных дать показания, и вступает в сложные отношения со стиральной техникой
Первым свидетелем был, разумеется, кот Борис. Он сидел на подоконнике и драил лапой ухо с такой интенсивностью, будто готовился к мировому чемпионату по чистке ушей. Шерсть у него была жёсткая, как старая мочалка, которой мыли полы в общежитии МГУ в девяностые, и когда он тёрся о ногу, по ней бежали синие искры статического электричества — верный признак того, что кот накопил претензий за всю неделю. Искры были такие, что я всерьёз опасался за сохранность своих волос на голове.
— Борис, — обратился я к нему, используя короткое «А!», переведённое на кошачий как: «Ты, пушистый свидетель, не видел, куда девается четвёртый носок? И не вздумай делать вид, что не понимаешь, потому что я видел, как ты вчера вылизывал свой хвост с видом эксперта по тайным знаниям».
Борис посмотрел на меня своим чёрным, немигающим глазом. В этом взгляде было всё: философия древних египтян, презрение к человеческим бытовым проблемам и лёгкое сожаление о том, что он не родился пантерой в африканской саванне. Когда он зевнул, пахло кошачьим кормом «Китикет», чуть-чуть рыбой (отголоски осетрового скандала) и глубокой, всеобъемлющей тоской по тем временам, когда котов боготворили, а не заставляли позировать для фото в инстаграм.
Потом он медленно отвернулся, продемонстрировав мне свою самую выразительную часть тела, и продолжил драить ухо.
Я занёс в протокол: «Свидетель от дачи показаний отказался, сославшись на недоказанную причастность, пятое поправление и, кажется, на то, что ему пора на лежанку».
Вторым свидетелем была стиральная машина. Старая «Вятка-12» — агрегат, который гудел так, будто внутри у него поселился бас-гитарист умирающей рок-группы, не допивший валерьянку. Её модель была настолько древней, что в инструкции по эксплуатации упоминался ещё товарищ Сталин, причём в качестве гарантийного мастера.
Я прижался ухом к её боку. Сначала я слышал только глухое бурление — как будто кто-то варил суп в герметичном аквариуме, бросив туда пару кроссовок для вкуса. Потом, когда начался отжим, машина задрожала так, что мои зубы застучали в ритме «В лесу родилась ёлочка». В паузах, между циклами, из неё доносилось тихое «бум-бум-бум» — это, наверное, потерянный носок бился о стенку барабана, как мотылёк о стекло горящей лампы, причём мотылёк явно был в курсе, что его ждёт.
Я подполз поближе и заглянул в смотровое окошко. Оно было покрыто потёками накипи и мыльной пеной, но сквозь него можно было разглядеть кружащиеся силуэты. Зрелище напоминало фильм ужасов, снятый в прачечной самообслуживания: мокрые тени метались, сталкивались, цеплялись друг за друга и разлетались в разные стороны.
— Ну что там? — спросила мама, заглядывая мне через плечо.
Она не поняла, конечно. Но я понял.
Внутри стиральной машины творился хаос. Носки вели себя как преступники на допросе с пристрастием: нервно, хаотично, сбиваясь в группы по двое. Два носка, схватившись за края, образовывали плотную пару, а третий — оставшийся в одиночестве — беззвучно метался по барабану, как неприкаянный дух коммивояжёра, заблудившегося между мирками. И в конце концов этот третий, самый несчастный, застревал в складках резинового уплотнителя — там, где уже обитали волосы, пуговицы и, кажется, один древний микрочип от папиной флешки.
— Вот оно что! — воскликнул я про себя.
Тайна трёх носков начала проясняться. И выглядела она так же печально, как судьба третьего лишнего в любом треугольнике.
---
Глава III, в которой автор совершает опасную вылазку в зону отчуждения и находит вещи, которые лучше бы не находил
Но я не был бы Потапычем, если бы остановился на полпути. Мне нужны были вещественные доказательства. Улики. Факты, которые можно предъявить в суде. Я решил: пора лезть под ванну.
Прошу читателя не пугаться. Я знаю, что звучит как начало детектива категории «Б», но это было неизбежно.
Это было непросто. Моё тело, привыкшее к коврам, манежам и маминым рукам, с трудом протиснулось в щель между бортиком и полом. Протискивался я с таким усердием, что в какой-то момент подумал: «А не застряну ли я тут до обеда?» Но мысль о том, что четвёртый носок где-то там, в темноте, ждёт меня, придавала сил.
Под ванной было темно, сыро, пыльно и пахло так, будто здесь когда-то умерла надежда на чистоту в этом доме. Пол был липкий, с катышками пыли размером с небольшую горошину, а трубы — горячие и голые, как будто их раздели перед какой-то неприличной процедурой. Я осторожно продвинулся вперёд на четвереньках, стараясь не дышать слишком глубоко.
Включил свой внутренний фонарь. Результат был ошеломляющим.
Первая находка — засохший тюбик зубной пасты «Лесной бальзам». Надпись почти стёрлась, но я разобрал: «Гарантия свежести — 24 часа». Судя по виду, этой гарантии было лет пять, и она давно истекла вместе с надеждами на лучшее.
Вторая находка — старая губка, похожая на дохлую медузу, которую выбросило на берег после ядерной катастрофы. Когда я до неё дотронулся, она не рассыпалась в прах. Она, наоборот, издала звук, похожий на «пук», и это меня напугало больше, чем если бы она взорвалась.
Третья — обломок расчёски с тремя уцелевшими зубами, которые держались друг за друга как последние выжившие на тонущем корабле.
Четвёртая — колпачок от дезодоранта. Никаких следов самого дезодоранта — только колпачок. Как череп на обочине пустыни.
Пятая — маленький резиновый утёнок без головы. Безголовый утёнок лежал на боку и смотрел на меня пустой шеей с немым укором. «За что?» — спрашивал его взгляд. Я промолчал. Я не знал, за что.
И вдруг — носок!
Серый, в мелкую полоску, он лежал у самой стенки, прижатый к трубе ржавым болтом. Этот болт, кажется, был единственным, что удерживало носок от побега в параллельную вселенную. Я узнал его. Это был тот самый четвёртый носок, который пропал ещё в прошлый вторник. Он был одинок, пылен и, кажется, обижен. Очень обижен. Можно сказать, оскорблён до глубины своей синтетической души.
Я попытался достать его рукой, но расстояние было слишком велико. Позвал Бориса.
— А! — сказал я коту шёпотом, указывая под ванну. — Э-э-э!
Перевод: «Уважаемый агент Борис, прошу вас совершить короткий рейд в зону отчуждения с целью извлечения стратегического объекта. Обещаю вознаграждение в виде… ну, понятия не имею, чем тебя можно заинтересовать, кроме сметаны, но сметану ты и сам украдёшь».
Борис подошёл, засунул лапу в щель, пошарил и извлёк...
...обломок засохшей котлеты.
Я не шучу. Засохшая котлета была чёрной, твёрдой, как подмётка кирзового сапога, и пахла так, что даже Борис, известный своей неприхотливостью, поморщился. Она была похожа на геологическую породу, сформировавшуюся в результате катастрофы в столовой. Борис бросил её на пол, посмотрел на меня с выражением «Ты меня за кого держишь, за спасателя МЧС?» и удалился.
Я вздохнул.
Пришлось лезть самому. Я извернулся, дотянулся до носка, схватил его зубами (другого выхода не было, потому что стирать руки после этой экспедиции всё равно придётся) и вытащил на свет божий. Носок был тёплым от трубы, пах железом, ржавчиной и вековой тоской. А ещё, кажется, немного — забвением.
Через десять минут, когда мама открыла дверь в ванную, чтобы проверить, не утонул ли я, носок уже был в моих руках. Точнее, в зубах. Но это детали.
— Потапыч! — воскликнула мама. — Ты нашёл носок?! Я его уже неделю ищу! Я обыскала всё — и рюкзак, и папину сумку, и даже Бориса осмотрела на предмет контрабанды!
Я гордо протянул находку. Мама взяла носок двумя пальцами, поморщилась от пыли (на пальцах остались чернильные разводы, которые было не отмыть два дня) и бросила его в корзину для стирки.
— Ну вот, — сказала она. — Теперь у тебя снова будет пара.
— А? — спросил я. (Перевод: «Уверена?»)
— Или три? — задумалась она. — Я уже забыла, сколько их было изначально.
---
Глава IV, в которой автор сталкивается с рецидивом и осознаёт, что проблема глубже Марианской впадины
На следующее утро мама достала из стиральной машины… три носка.
Я остолбенел. Четвёртый, только что найденный и торжественно водружённый в корзину для стирки, снова исчез. Испарился. Растворился. Как будто его и не было. Как будто я облизывал горячую трубу под ванной совершенно напрасно.
Я проверил под ванной — его там не было.
Заглянул в папин рюкзак.
Папин рюкзак — это отдельная вселенная. Он пах метро — смазкой, бетонной пылью и сохнущими крошками от сушек, которые папа думает, что я не вижу. Внутри, кроме компаса с треснутым стеклом (стрелка которого теперь показывает не на север, а на буфет), запасной флешки в виде скрепки и сложенной втрое карты тоннелей с пометками карандашом «здесь спрятать сушки», я нашёл одинокий носок. Но не мой — взрослый, чёрный, с дыркой на пятке, через которую, как сквозь телескоп, можно было наблюдать за жизнью микроорганизмов.
Видимо, папин «страховочный экземпляр». Я засунул его обратно — мало ли, пригодится.
Обыскал батарею — пустота.
Залез под диван. Там жила пыль, древняя, как мамонт, и одинокий фантик от конфеты «Коровка», который, кажется, помнил ещё перестройку.
Ничего.
Я сидел на ковре, сжимая в руке три носка — одного зажал в кулаке, два разложил веером — и чувствовал, как мироздание трещит по швам. Хромающая симметрия вернулась. Она была сильнее меня. Сильнее папы, который играл в шахматы с коллегой по тоннелям, сильнее мамы с её «Весенним бризом», сильнее даже Бориса с его котлетами.
Я решил применить метод тотальной слежки — последний довод короля детективов.
Я устроил засаду у стиральной машины. Сидел в своём кресле-качалке, как сержант в дозоре, и ждал.
Прошёл час. Потом второй. Я начал клевать носом, но мысль о том, что где-то там, в недрах агрегата, разыгрывается драма, не давала мне уснуть. Наконец мама пришла, загрузила бельё, насыпала порошок «Лотос» — запах разлился по всей кухне, как в прачечной советских времён, где стирали портянки солдаты срочной службы. Включила программу.
Барабан закрутился. Я прильнул к смотровому окошку. И увидел.
Носки внутри кружились в бешеном ритме, как участники рок-фестиваля, которым вместо воды налили энергетик. Они слипались! Два носка, схватившись за края, образовывали плотную пару, а третий — оставшийся в одиночестве — беззвучно метался по барабану, как неприкаянный дух, и в конце концов застревал в складках резинового уплотнителя — там, где я его и подозревал.
Тайна была раскрыта окончательно и бесповоротно.
Носки не пропадали. Они «путешествовали» парами, а третий становился жертвой обстоятельств. Это была не злая воля, а физика процесса. А физика, как известно, не терпит суеты и не умеет считать до двух.
---
Глава V, в которой автор получает объяснение от мамы и переживает парадигмальный сдвиг
— Мама, — сказал я своим самым серьёзным «А!». — Э-э-э-э-э-э!
Перевод: «Объясни мне, пожалуйста, почему в этой семье никогда не бывает двух носков, а всегда три? Я раскрыл механизм агрегации, слипания и статического застревания в резиновых уплотнителях. Но я не понимаю глобального смысла. Зачем третьему носку быть третьим? Какова его миссия?»
Мама села рядом со мной на ковёр. У неё было лицо человека, который знает ответы на все вопросы, кроме одного: «куда делась вторая носковязальная спица». Она открыла нижний ящик комода — тот самый, куда она никогда не пускала папу и куда я заглядывал только краем глаза.
Ящик выдвинулся с деревянным всхлипом. Звук был такой, будто кто-то разбудил столетнего пациента после удаления зубов. Рельсы давно пора было смазывать, но, как говорила мама, «руки не доходят — они кормят, стирают и убирают за котом».
— Смотри, Потапыч, — сказала мама и высыпала содержимое ящика на кровать.
Там лежали носки-сироты. Целая коллекция. Отдельный пакет — видимо, для самых безнадёжных случаев. Вперемешку: маленькие серые, большие чёрные, один розовый с выстиранным принтом Чебурашки (чебурашка был без уха, но держался молодцом). Мама разложила их веером с видом фокусника, который готовится показать номер.
— Это левый, — сказала она, показывая на первый носок. — Это правый. — На второй. — А это — запасной. На случай, если один сбежит. Я собираю их уже три года. И знаешь, ни разу не пожалела.
— А? — переспросил я.
— Потапыч, это страховочный носок. Я всегда покупаю носки с запасом. Потому что, если у тебя два носка, а один порвался или закатился под батарею, или, не дай бог, Борис утащил его в свою кошачью нору для игр с резиновыми мышками, — у тебя не останется ни одной пары. А если у тебя три носка — у тебя всегда есть пара. Пока ты ищешь третий.
Я задумался. Глубоко. Настолько глубоко, что в моей младенческой голове заскрипели шестерёнки логики.
— Э-э-э? — спросил я. (Перевод: «То есть вы, взрослые, специально производите один лишний носок? Это стратегический резерв?»)
— Именно, — кивнула мама. — В бизнесе, Потапыч, и в жизни, и в стирке всегда нужен план Б. И план В. И план Г. А носки — это просто наглядное пособие для тех, кто не понял на полях.
Она показала на пакет сирот.
— Вот, например, этот носок потерял пару ещё до твоего рождения. Его пара, наверное, сейчас где-то на свалке истории, в компании одноногих стульев и фарфоровых чашек без ручек. А я его храню. Вдруг пригодится. Вдруг его брат вернётся из изгнания.
Я посмотрел на пакет сирот. Внутри что-то шевельнулось — наверное, тот самый древний серый носок. Мне показалось, или он действительно вздохнул?
— Э-э-э, — сказал я.
Это означало: «Я понял. Система не сломана. Система так устроена. У неё есть запас прочности. И этот запас называется «возможно, когда-нибудь». Я принял это.
Три носка больше не вызывали у меня раздражения. Они были символом предусмотрительности. Три — это не ошибка. Три — это стратегия. Три — это когда двое в деле, а третий — на подхвате.
---
Глава VI, в которой автор пытается восстановить справедливость, а справедливость отвечает ему асимметричным компромиссом
— Мама, — сказал я после паузы, достаточной для того, чтобы переварить новую информацию, и задействовал самый дипломатичный из своих звуков — короткое, почтительное «А!» (перевод: «А где же, собственно говоря, обещанный четвёртый носок? Я, конечно, проникся идеей страховочного экземпляра, но хочу восстановить идеальную симметрию хотя бы в рамках краткосрочного научного эксперимента»).
Мама улыбнулась. У неё была улыбка человека, который заготовил ответ ещё до того, как вопрос был задан. Она порылась в пакете сирот и достала носок.
Но не серый. И не синий. Он был красный. В крапинку. С дыркой на мыске — такой большой, что в неё можно было просунуть палец и помахать соседям.
— Держи, — сказала она и надела его мне на ногу.
Рядом с серым.
Я опустил взгляд. На левой ноге у меня был серый носок, на правой — красный в крапинку. Два носка. Два. Пара? Нет. Но и не три. Это был новый, неизвестный мне ранее тип симметрии. Я назвал его **«асимметричный компромисс»**.
— Это модно, — сказала мама. — Так сейчас молодёжь ходит. У них там, в садике, у всех разное.
— Э-э-э? — усомнился я.
— Честное слово, — соврала мама. Или не соврала? Я не знаю. У мамы был такой тон, что я мог бы поверить, что завтра все начнут ходить на руках.
Я посмотрел на себя в отражение стеклянной дверцы шкафа. Серый и красный. Смелое сочетание. Можно даже сказать, рискованное. Кто-то назвал бы это криком души. Кто-то — перформансом. Я назвал это «результатом переговоров».
---
Эпилог, в котором автор подводит итоги, а папа выдаёт последний перл, достойный занесения в анналы
Вечером папа увидел мои ноги. Синий и зелёный, потому что мама за ночь передумала и переобула меня в другой комплект — видимо, проводила плановую ротацию сирот.
Папа замер с сушкой на полпути ко рту. Сушка повисла в воздухе, как знак вопроса.
— Это... это стиль, да? — спросил он осторожно, косясь на маму.
— Это страховочная пара, — ответила мама, не поднимая головы от чая. — И вообще, на следующей неделе все дети в садике будут так ходить. Это новый тренд, Саша. Называется «носки-мигранты».
— Носки-мигранты? — переспросил папа.
— Они не обязаны совпадать по цвету, — пояснила мама. — Они просто хотят жить в мире и согласии, даже если мир не согласен с их цветовой гаммой.
Папа вздохнул и откусил сушку. На его ногах были носки чёрные, но один — с дыркой на пятке. Тоже своего рода резерв. Или протест. Или просто папа давно не проверял свой гардероб.
— В метро таких чудил хватает, — сказал папа, жуя. — Один мужик ходит в носках с подтяжками. Говорит, что так он не теряет равновесие во время толкучки.
— И ты ему поверил? — спросила мама.
— Я ему поверил, — вздохнул папа. — У него была такая убедительная рожа. И ещё кривые ноги. Очень кривые. Может, подтяжки ему нужны были, чтобы их выпрямить.
Я слушал этот диалог и думал.
---
Из этой истории я извлёк несколько уроков, которые теперь храню в своей ментальной картотеке под грифом «особо ценные».
**Урок первый.** Хромающая симметрия — это не сбой системы. Это запас прочности. Три носка лучше, чем два, потому что один всегда в резерве. Как третий пилот в самолёте — вроде не нужен, но когда первые два поссорились, он идёшь за кофе.
**Урок второй.** Физика стиральной машины — жестокая штука. Носки слипаются, застревают и путешествуют, как кочевники в поисках лучшей жизни. Если хотите сохранить пару — стирайте их в специальных мешках. Это не реклама. Это совет от эксперта, который облизал подвальную трубу, чтобы достать одинокий носок, и до сих пор чувствует во рту привкус ржавчины и чужой судьбы.
**Урок третий.** Кот Борис — плохой сыщик, но отличный специалист по извлечению засохших котлет из-под ванны. Я переквалифицировал его в «эксперта по нетрадиционным находкам». Резиновая мышка ушла на покой. На смену ей пришла чёрная котлета, которую Борис утащил в коридор и, кажется, съел. Я не стал проверять. Некоторые тайны должны оставаться тайнами.
**Урок четвёртый.** Иногда решение проблемы — не в том, чтобы найти четвёртый носок, а в том, чтобы принять третий. И надеть вместо четвёртого — красный в крапинку. Или зелёный. Потому что жизнь — это не математика. Жизнь — это стирка с запасным вариантом. Иногда она выдаёт тебе тройку вместо двойки, и ты понимаешь, что это высший балл.
Теперь, когда мама достаёт из барабана три носка, я не возмущаюсь. Я киваю: «Стратегический резерв на месте, можно продолжать жить». Когда она надевает мне носки разного цвета — я принимаю это как новую моду. Папа называет это «постирочным минимализмом». Мама — «цветовой демократией». Я — «асимметричным компромиссом».
У каждого своя терминология.
А когда Борис приносит вместо пропавшей вещи очередную странную находку — засохшую котлету, сломанную заколку или кусок ваты, — я терпеливо ему объясняю разницу между «найти» и «притащить что попало». Он делает вид, что слушает, но я вижу по его глазам: он уже знает, куда завтра спрячет очередной носок.
Мои ноги сегодня в синем и зелёном. Смотрится вызывающе. Как сказала мама, «комплименты посыплются — не отобьёшься». Комплиментов пока не было, зато папа сегодня на работе рассказал коллегам, что его сын — будущий модельер. Коллеги не поверили, но один, кажется, задумался — молодой парень с инженерным образованием, который уже три года ходит в одном цвете. Говорят, он теперь ходит в разном. И утверждает, что это «фирменный стиль тоннельщиков, одобренный главным инженером». Папа не стал его разубеждать.
А я лежу на ковре, разглядываю разноцветные носки и думаю: в бизнесе и в жизни нужен резервный план. И желательно — запасная пара. Даже если она не совпадает по цвету. Даже если дырявая. Даже если её когда-то жевал кот.
Главное, чтобы она была.
*(Из архива Потапыча, дело №4, лист 7. Примечание: агент Борис переведён в категорию «специалист по нетрадиционным находкам с правом на съедобные вознаграждения». Засохшая котлета списана по акту «естественная утилизация». Носки учитывать по принципу «два — хорошо, три — надёжнее, один — сигнал тревоги». Цветовая гамма — на усмотрение мамы. Резиновая мышь покоится в коробке с почётными трофеями. Больше она нам не понадобилась.)*