Платон Пантелеймонович Похотливый почивал в кресле «Амброзии», словно античное божество на облаке, недовольное качеством фимиама. Изгиб его рта выдавал работу мысли столь напряженную, что казалось, у него вот-вот пойдет пар из ушей. Блеснув стеклышками пенсне, он оделил присутствующих взором мыслителя, привыкшего к одиночеству среди толпы. Газетный лист в его ладонях трепетал, но не от ветра, а от тяжести вложенных в него Смыслов.
– Наблюдайте, юноша, этот барометр, – произнес он густым, бархатным баритоном. – Прибор предвещает шторм, но физика здесь – лишь жалкая декорация. На самом деле мы наблюдаем акт экзистенциального гнета. Атмосфера давит на нас с яростью античного рока, и это падение давления – лишь прелюдия к тому, как реальность окончательно раздавит наши никчемные надежды. И погода сегодня... сугубо окказиональная.
Юноша вздрогнул. Слово «окказиональный» повисло в воздухе, как тяжелая бархатная портьера.
– Вы, вероятно, не в курсе, – снисходительно продолжал Платон Пантелеймонович, – что окказионализм в лингвистике – это речевое новшество, слово, созданное «по случаю». Оно живет лишь в контексте, оно – вспышка, каприз автора, не закрепленный в словарях. Как это возвышенно! Весь мир – это один сплошной окказионализм Господа Бога, возникший в минуту особенного настроения.
В этот момент официантка, пробегавшая мимо, случайно задела поднос, и на пол с сочным хрустом упал спелый персик, предназначенный для десерта. Плод лопнул, выпустив мутную, липкую лужицу сока.
Платон Пантелеймонович замер. Глаза его за пенсне подозрительно заблестели, а высокопарный тон дал первую трещину.
– Вот! – вскричал он, указывая на раздавленный фрукт. – Видите этот окказиональный казус? Случайное стечение обстоятельств, породившее... породившее эту влажную, бесстыдную форму. Ведь что такое этот ваш «авторский неологизм», как не попытка втиснуть в узкие рамки приличий нечто, вопиющее о плоти? Вот и девки нынче пошли – сплошные окказионализмы. С виду вроде библиотекарша в чепце, а присмотришься – чистый каприз природы, созданный чисто для грехопадения в кустах сирени.
Он подался вперед, и его голос опустился до сального шепота, из которого выветрился весь дух Античности.
– Вы посмотрите, как этот персик развалился, – Платон Пантелеймонович облизнул губы. – Точь-в-точь как дворничиха Акулина, когда я ей в прошлом годе объяснял устройство парового двигателя. Стоит, дышит, как паровоз, кофточку на грудях так и пучит, словно там не пуговицы, а заклепки на котле, которые вот-вот рванет к чертям собачьим. И морда у нее такая... окказиональная. Глаза масленые, как сковородка после чебуреков, а сама вся так и течет, точно этот фрукт под сапогом.
Юноша попытался отодвинуть стул, но Похотливый цепко схватил его за рукав.
– И погода, говорите, дрянь? Да какая это погода! Это природа, стерва такая, развалилась перед нами, как портовая девка на сеновале, и ждет, чтоб ее пощупали. Дождь пойдет – так это ж небо сопли распустило, как Матильда, когда я ей задолжал за... лингвистические услуги. Вся эта политика, все эти ваши высокие материи – это ж просто прелюдия к тому, чтоб задрать юбку истории и посмотреть, что там у нее под панталонами начесано. Мир – это большая, потная баба, которая только и ждет, чтоб ее окказионально прижали в темном переулке бытия.
Платон Пантелеймонович откинулся на спинку стула, тяжело дыша. На его губах застыла мутная капля кофе, а в глазах метались искры самого приземленного, грязного восторга.
– Так что вы мне про барометр... – прохрипел он, вытирая руки о скатерть. – Ты мне про бедра расскажи. Такие, чтоб как в словаре Даля – хрен выговоришь, а потрогать хочется до икоты.
Бонус: картинки с девушками
Подписывайтесь, уважаемые читатели. На нашем канале на Дзене вас ждут новые главы о приключениях эксцентричного Платона Похотливого.