Платон Пантелеймонович Похотливый замер за кофейным столиком с таким скорбным и важным лицом, будто на его плечах, как на колоннах Парфенона, держался весь небесный свод увядающей классики.
Перед ним, точно священная реликвия, покоился истертый географический атлас, а в чашке медленно леденел лавандовый раф – Платон Пантелеймонович вкушал его с тем глубоким достоинством, с каким античный жрец мог бы пригубливать вино во время великого таинства.
Его мысли парили в эмпиреях. Платон Пантелеймонович размышлял о границах цивилизации. Он грезил об Ойкумене – этом великом термине древних греков, обозначавшем всю обитаемую вселенную, весь обжитой человеком космос. Ойкумена представлялась ему величественным гобеленом, где нити Птолемея переплетались с амбициями Александра Македонского, создавая уютный кокон для просвещенного разума.
– Ойкумена, – шептал он, шевеля бородкой чин-пуф, – это не просто география. Это предел, за которым начинается хаос, дикость и бездна, не согретая светом логоса. Это наш дом, где каждый камень дышит Античностью.
В этот момент за соседним столом произошло досадное недоразумение: пышная официантка в слишком тесном фартуке, пронося поднос, задела край скатерти, и сахарница с легким звоном опрокинулась, рассыпав белый песок по лакированному дереву.
Платон Пантелеймонович вздрогнул. Его взгляд, только что созерцавший границы Древнего мира, приклеился к изгибу бедра официантки, обтянутому синтетикой.
– Вот вам и Ойкумена, – произнес он вдруг громко, обращаясь к испуганному студенту за соседним столиком. – Вы понимаете, молодой человек, что мы сейчас узрели? Это же экспансия хаоса в пределы обитаемого мира! Греки знали: Ойкумена ограничена океаном, но они забыли про океан плоти!
Студент поперхнулся латте. Платон Пантелеймонович подался вперед, его глаза подозрительно заблестели, а голос утратил академическую бархатистость.
– Вы посмотрите на эти границы! – он ткнул пальцем в сторону удаляющейся официантки. – Ойкумена расширяется! Это же чистая география вожделения. Когда древние говорили об «обитаемой земле», они явно имели в виду вот такие... ландшафты. Ведь что есть карта, как не абрис бабьего тела? Северные склоны – холодные, неприступные, а южнее – там, батенька, такие впадины и дельты рек, что никакой Геродот не опишет, не захлебнувшись слюной.
Он перешел на свистящий шепот, и его лексика начала стремительно линять, обнажая серую подкладку подворотни.
– Какая там, к черту, цивилизация, когда у этой зазнобы корма такая, что на ней весь флот Ксеркса разместится? Вот она, истинная Ойкумена – место, где хочется не просто обитать, а зарыться мордой в эти черноземы и пахать до седьмого пота. Все эти ваши греки – просто кучка озабоченных козлов, которые рисовали карты, потому что не могли дотянуться до нормальной юбки. Они называли это «познанием мира», а на деле просто пускали сопли на горизонт, представляя, что за краем земли их ждет бабища размером с Родосский колосс, которая раздвинет свои Геракловы столбы и впустит их в теплую, липкую темноту...
Платон Пантелеймонович окончательно покраснел, его галстук съехал набок.
– И нечего мне тут глазки строить! Сахар рассыпала – это она знак подает, сучка. Мол, приди и слижи, пока не остыло. Ойкумена у них... Да вся эта Вселенная – одна большая, потная баня, где боги только и делают, что подглядывают в щелку за тем, как природа нагуливает жирок на ляжках!
Он резко встал, опрокинув свой остывший раф, и, не оглядываясь, пошел к выходу, тяжело дыша и вытирая вспотевший затылок атласом Птолемея.
Бонус: картинки с девушками
Подписывайтесь, уважаемые читатели. На нашем канале на Дзене вас ждут новые главы о приключениях эксцентричного Платона Похотливого.