— Тёть Лар! — из кухни выглянуло круглое румяное лицо. — А я вас жду! Дверь-то у вас не заперта была, я и зашла.
Лариса замерла в коридоре с пакетами из «Магнита». Муж на вахте, до пятницы его быть не должно. Сын с женой в Екатеринбурге. Кто?
Кристина. Жена племянника мужа, Антона. Видела её Лариса от силы три раза — на свадьбе, на похоронах свёкра и один раз случайно в торговом центре.
— Кристина? Ты как тут?
— Да я к вам, погостить! Антоша в командировке на месяц, а я одна в общаге сижу, тоска. Вы ж говорили — приезжай когда хочешь.
Не говорила Лариса такого. Никогда. Но стояла, держалась за косяк и думала только об одном: лишь бы сесть. Спина к вечеру всегда подводила — то ли простреливало, то ли тянуло, она уже и не разбирала. После смены в гипермаркете, где она была старшей, домой всегда приходила злая на собственную поясницу.
— На дачу хочу, — объявила Кристина на четвёртый день. — В Копейске же ваша, да? Серёжа рассказывал, там садик, яблони. Свежий воздух.
Лариса как раз доставала из холодильника последние два яйца. Считала: на омлет хватит, на завтра — нет. Зарплату перевели в обед, а после ипотеки осталось двадцать восемь триста. Уколы по тысяче двести за штуку, и их надо двенадцать.
— Дача наполовину моя, наполовину сестры мужа. И я её, вообще-то, собираюсь продавать.
— Зачем? — Кристина даже привстала. — Такую дачу — продавать? С ума сошли?
— Лечение надо оплатить. Спину.
— Ой, да спина у всех болит. У моей мамы вон вообще грыжа, и ничего, живёт. А вы дачу продавать. — Она помолчала. — Я, кстати, беременна. Седьмая неделя.
Лариса поставила яйца обратно.
— Поздравляю.
— И вот я подумала. — Кристина положила ладонь на живот, хотя там ещё ничего не было видно. — Мне сейчас покой нужен, питание правильное, воздух. А вы тут в духоте, после работы злая приходите. Поеду-ка я на вашу дачу. Поживу. Вам же одной всё равно, а мне польза.
— Кристина, дача не для жизни. Там вода в колонке, туалет на улице.
— Ну так отремонтируем! — она засияла. — Я как раз и займусь. Делать-то мне всё равно нечего.
Сначала пришло уведомление от банка. Списание — четырнадцать тысяч, строительный магазин в Копейске.
Лариса перезвонила сразу.
— Кристина, что за списание с моей карты?
— А, это краска и грунтовка! — голос бодрый, на фоне что-то стучало. — Я ж ремонт начала. А карту вашу взяла, она в прихожей лежала, я подумала — общие же расходы, дача-то общая.
— Дача наша с Галиной. Ты к ней никакого отношения не имеешь.
— Ну я ж для всех стараюсь! Будет красиво, сами спасибо скажете. Тёть Лар, тут плитку надо в кухню, я заказала уже, через неделю привезут. Восемнадцать тысяч.
— Стоп. Никакой плитки. Верни карту.
— Да как я верну, я ж тут, а вы там. Приезжайте на выходных, заодно посмотрите, как я стены покрасила. Салатовый цвет, нежненький такой.
Лариса положила трубку и долго сидела. Двенадцать уколов. Один укол — Кристина уже потратила на краску. И ещё плитка на подходе.
Заблокировала карту тем же вечером. Позвонила в банк, оформила перевыпуск. А утром раздался звонок от свекрови.
Тамара Игнатьевна звонила редко — только когда было что предъявить.
— Лариса, ты что творишь? Девочке карту заблокировала, она в магазине стоит как дура, ничего купить не может. Беременная!
— Тамара Игнатьевна, она с моей карты потратила четырнадцать тысяч без спроса.
— Так на общее дело! Дача-то семейная.
— Дача моя и Галины. И я её продаю, мне на лечение нужно.
В трубке повисла пауза. А потом голос свекрови стал медовым — Лариса этот тон знала, после него всегда прилетало.
— Лариса. Ну ты же взрослая женщина. Детей у тебя нет, муж на вахте, одна как перст. А Кристиночка беременная, ей свежий воздух нужен, питание. Ты же тётя — тебе одной всё равно, а беременной невестке нужен свежий воздух. Пусть поживёт. Дачу потом продашь, после родов.
— После родов — это год. У меня спина сейчас.
— Спина! — фыркнула Тамара Игнатьевна. — Поясница ноет — это у всех. А тут ребёнок, новый человек. Ты бы постыдилась со своей спиной вперёд лезть.
Лариса смотрела на стену. Салатовый, нежненький такой.
— И вообще, — добавила свекровь, уже жёстче, — ты бы помнила, кто вам на квартиру первый взнос дал. Я давала. Двести тысяч, тогда это были деньги. Так что молчи и не вякай.
— Какой взнос? Мы у вас денег не брали.
— Брали-брали. Родители твои брали. На первый взнос, когда вы с Серёжей квартиру покупали. И не вернули до сих пор.
Лариса опустила трубку на колено. Родители давно умерли — отец девять лет назад, мать пять. Они никогда, ни разу не говорили ни про какой долг.
— Я перезвоню, — сказала она и нажала отбой.
Сестра мужа Галина жила в том же районе, через два двора. Лариса пришла к ней без звонка.
— Галь, скажи честно. Мои родители брали у Тамары Игнатьевны двести тысяч на наш первый взнос?
Галина поставила перед ней чашку, села напротив.
— Лар, ты только не заводись. Брали. Но не двести. Шестьдесят. И отдали через год, я сама видела, как твоя мать ей конверт передавала на моём дне рождения. Тамара ещё пересчитывала при всех, мне неудобно было.
— Шестьдесят. И отдали.
— Отдали, Лар. Могу хоть на чём поклясться. А она тебе двести насчитала?
— Двести. И что не вернули.
Галина усмехнулась, невесело.
— Это она умеет. У неё все всем должны. Меня вон до сих пор попрекает, что я ей на пятидесятилетие холодильник «дешёвый» подарила. Двадцать лет прошло.
— Галь. Я хочу продать дачу. Мне на спину надо, на лечение. Шестьсот восемьдесят тысяч курс.
Галина не удивилась.
— Я знаю, что ты хочешь продать. Серёжа говорил. Лар, я свою половину тебе уступлю за полцены, мне эта дача сто лет не нужна, я туда два раза за пять лет выбралась. Продавай целиком, бери себе с продажи сколько надо, остальное мне отдашь когда сможешь. Только эту… квартирантку оттуда выкури сначала.
Лариса посмотрела на неё. Первый раз за неделю кто-то говорил с ней по-человечески.
— А почему ты так? Все на её стороне.
— Потому что я твою спину видела, как ты на свадьбе Антона полдня простояла, а потом в машине разогнуться не могла. А Кристинка эта… — Галина махнула рукой. — Беременность у неё. На седьмой неделе ремонт затеяла, краской дышит. Беременные так себя не ведут, Лар. Что-то тут не то.
В выходные Лариса поехала в Копейск.
Дача встретила её разорённой. В кухне — содранные обои, на полу вёдра, банки, рулоны плёнки. На веранде штабелем стояла плитка — та самая, восемнадцать тысяч, пришла-таки. Кристина лежала в гамаке, в наушниках, листала телефон. Живота по-прежнему не было видно.
— О, тёть Лар! — она стащила один наушник. — Хорошо, что приехали. Тут денег надо. Мне за плитку доплатить, и мастера зовём на следующей неделе, он за укладку двадцать просит.
— Кристина, собирай вещи. Поедешь со мной в город, я тебя на автовокзал отвезу, езжай домой.
Та села в гамаке.
— Это вы чего? Я тут живу.
— Это моя дача. Я её продаю. Покупатель смотрит во вторник.
— Какой покупатель?! — Кристина вскочила, и Лариса заметила, как легко она это сделала — никакой осторожности, ни одной руки к животу. — Я беременная! Меня нельзя выгонять! Тамара Игнатьевна сказала, я тут до родов!
— Тамара Игнатьевна тут ничего не решает. Это не её дача.
— Я полицию вызову! Скажу, вы беременную на улицу выкинули!
— Вызывай, — Лариса достала телефон. — Я сама вызову. Заодно про четырнадцать тысяч с моей карты расскажу. И про плитку, которую ты заказала на чужие деньги.
Кристина осеклась.
— Вы не посмеете.
Лариса набрала номер.
Участковый приехал через сорок минут — молодой, в мятой форме, с лицом человека, которого выдернули с обеда.
— Так. Кто хозяйка?
— Я, — Лариса протянула документы. — Вот свидетельство о собственности, моя половина и сестры мужа. Вот её доверенность на продажу. А это — гражданка проживает без моего согласия, оформила покупки на мою банковскую карту без разрешения.
Участковый посмотрел на Кристину.
— Вы тут на каком основании?
— Меня тётя пригласила! Я беременная!
— Документы есть? Прописка, договор аренды?
— Какой договор, я родственница!
— Родственница — это не основание для проживания в чужой собственности, — он повернулся к Ларисе. — По карте заявление писать будете?
И вот тут Кристина сломалась.
— Не надо заявление, — быстро сказала она. — Я уеду. Сегодня. Только заявление не пишите.
— Боишься, что про беременность спросят? — тихо сказала Лариса.
Кристина посмотрела на неё — зло, в упор. И Лариса всё поняла. Никакой беременности не было. Была общага, скучно, был Антон в командировке, была свекровь, которая науськала: поезжай, займи дачу, она всё равно одна, припугнём беременностью — не выгонит.
— Антону всё равно скажу, что вы меня выгнали, — прошипела Кристина, запихивая вещи в сумку. — На сносях.
— Скажи. И справку от врача приложи, раз на сносях.
Дачу Лариса продала за девятьсот сорок. Галине отдала её долю — двести тридцать, как договаривались, по-честному, хотя та махала руками и говорила «потом, потом». На лечение хватило, и ещё осталось закрыть два платежа по ипотеке.
Тамара Игнатьевна позвонила один раз. Сказала, что Лариса бессовестная, что выгнала беременную женщину, что про долг в двести тысяч она ещё вспомнит. Лариса дослушала и спокойно ответила:
— Шестьдесят тысяч мама вам вернула на дне рождения Галины. При всех. Галина подтвердит. Ещё раз про долг заговорите — я с вами вообще разговаривать перестану.
В трубке зашипели короткие гудки.
Серёжа с вахты приехал, узнал всё, помолчал, потом сказал только:
— Мать совсем уже. Ты правильно сделала.
Холоднее с роднёй стало, чего уж там. На семейные сборы Ларису больше не зовут, и она, по правде, не рвётся.
А спина после третьего укола отпустила первый раз за два года. Лариса вышла из клиники, дошла до остановки и поняла, что может стоять прямо. Просто стоять, не держась ни за что, не считая минуты до дивана. Она достала телефон, открыла приложение банка и перевела половину остатка на накопительный счёт.