Есть у меня приятель, Стас. Нормальный, в принципе, парень, если его бывшую жену не слушать — та-то до сих пор утверждает, что у него «червоточина внутри». В нашей компании он всегда выделялся пугающей, почти первобытной искренностью эмоций. В бурной юности Стас прошел через субкультуру эмо: крашеные в иссиня-черный цвет волосы, подведенные глаза, вечная меланхолия. Но, слава богу, перерос. Выжил, что в той среде удавалось не всем.
Однако что-то в нем надломилось навсегда. Все, что осталось с тех времен — это аномальные выплески чувств. Если ему было смешно, он хохотал так, что в серванте дрожала посуда, а у соседей начиналась мигрень. Если было противно, его выворачивало наизнанку прямо на месте. От грусти он не просто пускал слезу — он впадал в такой беспросветный транс, что воздух вокруг него, казалось, становился густым и холодным. Мы списывали это на бытовой инфантилизм. Кто же знал, что его открытость миру — это не черта характера, а отсутствие «кожи», защитного слоя, который бережет обычных людей от того, что таится в тени.
А потом он исчез. Просто растворился в сером мареве города.
Мне он понадобился не только из дружеских чувств — Стас был гениальным сантехником. Знаете, из тех, кто чувствует движение воды в трубах как пульс в собственных жилах. У меня назревал капитальный ремонт, и я рассчитывал на его совет. Мобильный молчал, выдавая лишь механическое «абонент временно недоступен», домашнего телефона в той обшарпанной халупе, куда он съехал после развода, не водилось. Знакомые лишь пожимали плечами, отводя глаза.
— Хорошие мы друзья, — мрачно бормотал я, листая записную книжку в поисках его адреса. — Вот так сдохнешь в одиночестве, и найдут тебя, только когда кран потечет.
Дом, где теперь обитал Стас, выглядел так, будто само время решило обходить его стороной. Облезлая штукатурка, темные провалы окон и вечный запах сырой земли в подъезде. Дверь в его квартиру была приоткрыта. Изнутри тянуло странным холодом — не сквозняком, а той могильной прохладой, что бывает в нетопленых склепах.
Стас лежал в постели. Постель была серой от пыли, а сам он — еще серее. Кожа обтянула скулы, глаза ввалились, превратившись в темные озера бездонной тоски.
— Это что за партия умирающего лебедя? — спросил я, пытаясь отогнать внезапный липкий страх шуткой. — Вставай, дело есть.
— Уходи... дай мне спокойно подохнуть, — голос его шелестел, как сухая листва. Он даже не повернул головы, глядя в стену, по которой ползла тонкая ниточка плесени.
— Не дам! — я попытался взять его за плечо и отдернул руку. Стас был ледяным. Не просто простуженным, а мертвенно-холодным, как кусок льда, забытый в морозилке. — Что с тобой? Болен?
— Понятия не имею, — выдохнул он. — Уже неделю... как только небо затягивает тучами, из меня будто пробку вынимают. Сил хватает только до туалета доползти. И то... на карачках. Я чувствую, как из меня высасывают жизнь.
Врач со скорой, привлеченный шелестом купюр, долго осматривал Стаса. Хмурился, слушал сердце, светил в зрачки.
— Явной патологии нет, — наконец вынес он вердикт, убирая стетоскоп. — Но состояние странное. Глубочайшая депрессия на фоне общего истощения. Организм ведет себя так, будто он... в спячке. Или медленно умирает от нехватки солнечного света. Витамины, прогулки, стационар... хотя, честно говоря, голубчик, вы выглядите как человек, на которого наложили эпитимью.
Когда доктор ушел, я присел на край кровати. В комнате стало совсем темно, хотя был день. За окном собиралась гроза.
— Слушай, — я понизил голос, — может, тебя проклял кто? В наше время это звучит дико, но посмотри на себя. Ты же прозрачный почти.
Стас медленно повернул голову. В его глазах отразились первые капли дождя, ударившие в стекло.
— Может, и проклял, — прошептал он. — Помнишь, мы делали капремонт в доме на окраине? Сталинка старая, подвалы глубокие, черт знает что там в стенах замуровано. Выходит ко мне бабка. Не бабка даже — существо. Маленькая, скрюченная, глаза мутные, как прокисшее молоко, а пахнет от нее... старым подвалом и мокрой шерстью. Говорит: «Сынок, бачок посмотри, течет, спасу нет, всю душу вымыло».
Он замолчал, сглотнув. За окном громыхнуло. Стас вздрогнул, и я увидел, как по его рукам пробежала трупная синева.
— А я замахался тогда как проклятый. Смена кончилась, инструмент собран. Сказал ей, мол, делайте заявку через ЖЭК, завтра придут. Она вцепилась в мой рукав — пальцы костлявые, цепкие. «Ты что, — шипит, — человеку в беде не поможешь? Трудно тебе?» А на улице как раз дождь начинался, мелкий такой, противный. Я и ляпнул: «У меня, бабуля, на дождь аллергия. Настроения работать в сырость нет. Ждите солнца».
Стас закрыл глаза, и по его щеке скатилась слеза, похожая на каплю ртути.
— Она тогда выпрямилась вдруг... стала будто выше меня. И глаза из мутных стали черными, как два провала в никуда. Рявкнула вслед: «Так тому и быть! Коль дождь тебе в тягость, так пусть он тебе и станет смертью. Покуда небо плачет — ты сохнуть будешь. Вся сила твоя с водой в землю уйдет!»
Я почувствовал, как волосы на затылке зашевелились. В этот момент за окном хлынул настоящий ливень. Стас вскрикнул, его тело выгнуло дугой в короткой судороге, и он обмяк. Дыхание стало едва заметным. Лицо приобрело оттенок мокрого асфальта.
— Так сейчас же только сентябрь! — в ужасе воскликнул я. — Впереди октябрь, ноябрь... Ты же до зимы не дотянешь! Ты просто испаришься вместе с лужами!
— Оставь меня... — донеслось из-под одеяла. — Я слышу, как вода течет по трубам... она забирает меня. Каждая капля по стеклу — это мой пульс... кап... кап...
Я не мог этого так оставить. Вытряс из него адрес той «гражданки». Пришлось ехать на другой конец города под проливным дождем, который теперь казался мне не просто погодой, а живым, голодным монстром.
Дом оказался еще мрачнее, чем я представлял. Квартира бабки находилась на первом этаже, окна выходили в глухой двор-колодец. Когда она открыла дверь, я чуть не повернул назад. От нее исходила такая волна злобы и древней, затхлой силы, что перехватывало дыхание.
— Пришел за дружком своим? — проскрипела она, не дожидаясь, пока я открою рот. — Сохнет болезный? Вода — она ведь всё помнит. И обиду помнит, и лень.
Уговаривать ее пришлось долго. Очень долго. Мой ремонт был забыт — все деньги, отложенные на плитку и сантехнику, ушли на «возмещение морального вреда» и «подношение», которое она потребовала. Я не буду описывать ритуал, который она провела в полумраке кухни, пропахшей сушеными травами и чем-то, что очень напоминало сырую землю с кладбища. Скажу только, что когда она вылила миску мутной воды в раковину и прошептала: «Отпускаю живое к живому, мертвое к мертвому», небо за окном на мгновение озарилось фиолетовой вспышкой, хотя грома не последовало.
Когда я вернулся к Стасу, он уже сидел на кровати. Лицо порозовело, взгляд стал осмысленным, хотя в глубине зрачков все еще таился первобытный ужас.
— Отпустило... — выдохнул он. — Слышишь? Дождь перестал быть... злым.
Но, как водится, мистические долги не списываются полностью. Проклятие ушло, но оставило шрам на самой сути Стаса. Теперь он не «умирает» в пасмурную погоду, нет. Но как только небо затягивают тучи, он меняется. Его лицо превращается в застывшую маску скорби, голос становится плоским, а из комнаты исчезают все тени — свет вокруг него словно поглощается кожей. В такие дни он не может смеяться, не может злиться. Он становится частью серого пейзажа за окном — тихим, бесцветным и бесконечно печальным призраком самого себя.
Теперь он точно знает: когда идет дождь, нужно молчать. Потому что вода все еще слушает. И она всё еще помнит дорогу к его сердцу.