Платон Пантелеймонович Похотливый нес свое имя по Невскому проспекту с той непоколебимой торжественностью, с какой античные атланты держат небесный свод. На нем был крахмальный воротничок, такой тугой, будто он предназначался для удержания распирающего Платона Пантелеймоновича интеллекта от преждевременного излияния в массы.
Мир вокруг казался ему несовершенным черновиком. Глядя на купол Исаакия, он меланхолично думал о тектонических сдвигах геополитики и о том, что современные государственные мужи совершенно утратили понимание истинной метафизики бытия.
– Эстетика – это строгая дисциплина, – бормотал он под нос, поправляя пенсне. – Все в этом мире подчинено закону притяжения масс, будь то комета Галлея или падение курса биткоина.
Тут случилось событие, столь же мелкое, сколь и роковое. Женщина, переходившая улицу, неловко оступилась, и струйка парного молока из бидона окропила мостовую, образовав белое, расплывающееся пятно. При этом из ее рта вырвалось матерное словечко.
Платон Пантелеймонович замер. В его глазах блеснул опасный огонек.
– Вот оно, – произнес он вслух, обращаясь к испуганной тумбе-афише. – Видите ли вы в этом разливе молока простую неосторожность? О нет, друзья мои! Это же прямая аллегория на избыточность женской натуры. Ведь что есть женщина в разрезе мировой истории? Это сосуд, который вечно переполнен и вечно жаждет опорожнения своих низменных, кипящих соков прямо на алтарь цивилизации!
Он сделал шаг к ближайшему господину с пакетом из «Магнита», который пытался боком обойти диванного философа.
– Послушайте, милейший! Вы думаете, почему в мире нестабильно? Потому что баба, сударь, она как эта клякса – лезет изо всех щелей своей необузданной плотью. Вот взять хоть Веру Павловну из четвертой парадной. Ведь это не баба, это ходячий вертеп, обтянутый шмотьем! У нее же в голове не мысли, а сплошной гулящий кисель. Она как посмотрит – так сразу чуешь, что под юбкой у нее не кружева, а сущая преисподняя, где черти в подштанниках в карты играют.
Голос Платона Пантелеймоновича стал хриплым, а изысканный слог начал осыпаться, как штукатурка в доме под снос.
– И все у них, у подлых, на одном замешано. Ты ей про Канта, а она тебе – зенки масляные, губы вареньем мазаны, и дышит так, будто у нее там, внутри, кочегарка кочегарит. Стервы! Хотят, чтоб мы, мужики, все свое величие в их срамные ямы спускали! Это же тоже обсценность в чистом виде, понимаете? Непристойность бытия!
Для Платона Пантелеймоновича само понятие «обсценный» было не ругательством, а единственно верным ключом к пониманию мироздания. Он считал, что за латынью obscenus – «непристойный, зловещий» – скрывается подлинная природа вещей, которую ханжи стыдливо прикрывают фиговыми листками морали.
– Вы только вслушайтесь в это слово, – вещал он, тыча пальцем в сторону испуганной матерщинницы с молоком. – Обсценность! Это же не просто мат и брань, это триумф естества над этикетом. Когда политик подписывает меморандум, он совершает обсценный акт: он оголяет свои аппетиты перед лицом электората, как эксгибиционист в тенистом сквере. А мы смотрим и делаем вид, что обсуждаем «экономические векторы»!
Платон Пантелеймонович обвел зал тяжелым взглядом, в котором интеллектуальный блеск смешивался с маслянистым вожделением.
– Неприличие – это каркас цивилизации! Возьмите архитектуру: все эти колонны, шпили, портики – это же бесконечный парад фаллических символов и зияющих ротонд. Город – это одна большая, непотребная коммуналка, где каждое здание пытается втиснуться в соседа. И когда вы говорите, что закат «красив», вы лжете! Он не красив, он вызывающе непристоен: это небо, бесстыдно задирающее подол перед наступающей тьмой, выставляя напоказ свои розовые подбрюшья облаков.
Он перешел на низкий, заговорщицкий тон, от которого у случайных слушателей краснели уши.
– Вся наша жизнь – это затянувшаяся обсценная сцена в дешевом кабаке. Мы притворяемся, что читаем Канта, а сами только и ждем, когда судьба-сутенерша подмигнет нам из-за угла. И нет ничего более честного, чем эта грязная, хриплая правда, которую мы шепчем в темноте, отбросив прочь дипломы и галстуки.
Он внезапно замолчал, увидев, как мимо медленно проезжает машина ППС. Платон Пантелеймонович мгновенно выпрямился, оправил пиджак и, вернув на лицо маску высшей эрудиции, холодно произнес:
– Впрочем, детерминизм подобных процессов требует более детального изучения в тиши кабинета.
И он удалился, чеканя шаг, стараясь не смотреть на молочное пятно, которое в его воспаленном мозгу уже превратилось в грандиозную оргию вселенского масштаба.
Бонус: картинки с девушками
Подписывайтесь, уважаемые читатели. На нашем канале на Дзене вас ждут новые главы о приключениях эксцентричного Платона Похотливого.