Глава 1. Женщина без слабостей
Марина Соколова терпеть не могла, когда её жалели.
Особенно — в коридорах больниц.
Там жалость пахла дешёвым антисептиком, мокрыми бахилами и холодным чаем из автомата. Она висела в воздухе вместе с чужими вздохами, скрипом каталок и голосами медсестёр, которые говорили негромко, но так, будто любое слово могло сделать кому-то ещё хуже.
Марина стояла у окна приёмного отделения, держа в руках мамину сумку. Старую, коричневую, с облезлой ручкой. Внутри лежали паспорт, вязаная шапка, упаковка таблеток и маленький кошелёк с тремя тысячами рублей. Всё это казалось почему-то неприлично жалким. Как будто чужие люди могли заглянуть в сумку и сразу понять, что у них с матерью в жизни всё держится на Маринином упрямстве, просроченных платежах и привычке не просить.
На телефоне мигало пять пропущенных от работы.
Пять — от главного редактора.
Один — от банка.
И ещё одно сообщение от двоюродной сестры Лены:
«Мам, наверное, лучше в платную. Ты же понимаешь, в обычной больнице сейчас никто нормально смотреть не будет. Деньги есть?»
Марина посмотрела на экран и усмехнулась.
Лена всегда умела задавать вопросы так, чтобы в них уже был приговор.
Деньги есть?
Нет, Лена. Денег нет. Есть ипотека, коммуналка, кредит за мамин прошлогодний зубной протез, зарплата, которую задерживают второй месяц, и издательство, где сегодня утром должны были объявить “реструктуризацию”. Очень красивое слово. Почти благородное. Как будто людей не собирались увольнять, а просто аккуратно переставляли с полки на полку.
— Соколова?
Марина резко обернулась.
Из кабинета вышел молодой врач, усталый, в мятом халате. На бейдже было написано: Кирилл Андреевич. Лицо у него было такое, какое бывает у людей, которые уже за день сказали слишком много плохих новостей и ещё не дошли до конца списка.
— Да, я дочь.
— Состояние вашей мамы стабилизировали. Давление сбили. Сейчас переведём в отделение. Но ей нужно обследование. Полное. Сердце, сосуды, анализы. И желательно не тянуть.
— Насколько всё серьёзно?
Врач посмотрел на неё не сразу. Сначала на бумаги, потом на окно, потом уже на неё.
Марина этот взгляд знала. Так смотрят перед тем, как сказать: “Пока рано говорить”, — но человек уже понимает, что рано не потому, что всё хорошо.
— Пока без паники, — сказал он. — Но риск повторного приступа есть. У неё давно проблемы с давлением?
— Давно.
— Она наблюдалась?
Марина сжала ручку сумки.
— По возможности.
Он понял. Такие фразы в больницах понимали без перевода.
По возможности — значит, когда были деньги.
По возможности — значит, пока не стало совсем плохо.
По возможности — значит, взрослая дочь выбирала между маминой кардиологией и платежом по ипотеке.
— Я выпишу список обследований, — сказал врач. — Часть можно сделать здесь, но сроки… сами понимаете. Часть — быстрее платно. Решайте.
Марина кивнула.
Решайте.
Ей всегда говорили это слово так, будто у неё действительно был выбор.
Телефон снова завибрировал.
На этот раз звонила не работа. Звонила мама.
Марина растерялась на секунду, потом поняла: в палате ей дали телефон.
— Мам?
В трубке зашуршало дыхание.
— Марин… ты где?
— Внизу. С врачом говорила. Всё нормально.
— Не ври.
Марина закрыла глаза.
— Всё под контролем.
Мать тихо усмехнулась. Слабо, хрипло.
— У тебя всегда всё под контролем. Даже когда потолок падает.
— Не начинай.
— Ты на работу езжай.
— Мам, какая работа?
— Такая. Из-за меня ещё выгонят.
— Меня не выгонят.
Она сказала это слишком быстро.
Врач сделал вид, что не слышит.
— Марина, — мать вдруг стала серьёзной. — В сумке есть ключи?
— Есть.
— И конверт не трогай.
Марина нахмурилась.
— Какой конверт?
На другом конце повисла пауза.
Короткая. Но слишком живая.
— Никакой, — сказала мать. — Я перепутала.
— Мам.
— Езжай на работу, я сказала. Здесь мне ничего не надо. Только не проси ни у кого денег, слышишь?
Марина медленно выдохнула.
Вот от кого у неё это.
Не проси.
Не показывай.
Не признавайся, что страшно.
— Хорошо, — сказала она. — Не буду.
Мать отключилась.
Марина ещё несколько секунд смотрела на экран, потом открыла мамину сумку.
Паспорт. Шапка. Таблетки. Кошелёк.
И действительно — конверт.
Белый, плотный, старый, сложенный пополам. Без адреса. Без подписи. Он лежал в боковом кармане, куда мать обычно складывала квитанции и старые рецепты.
Марина коснулась его пальцами, но не достала.
Глупо.
Наверняка там выписка, анализы или какой-нибудь старый документ. Ничего особенного.
Но почему тогда мать вспомнила о нём именно сейчас?
Телефон снова завибрировал.
Главный редактор.
Марина ответила.
— Да, Игорь Петрович.
— Марина, вы где?
Голос у него был раздражённый, но с той осторожностью, которая появлялась у начальников перед сокращениями. Сегодня все берегли интонации. Никто не знал, кому вечером придётся собирать коробку с рабочего стола.
— В больнице. У мамы приступ.
— Понимаю. Но у нас через сорок минут общее собрание. Вам нужно быть.
— Я постараюсь.
— Не постараться, Марина. Быть. Сегодня приезжают люди от нового собственника. Будут решения по отделам.
Она посмотрела на врача, на список обследований в его руке, на мамину сумку.
— Какие люди?
— Кризисный управляющий. Юрист. Команда проверяющих. Всё серьёзно.
— Ясно.
— И ещё. По Ланской будет отдельный разговор. Рукопись, которую вы зарубили, сверху требуют вернуть в план.
Марина усмехнулась.
— Она слабая.
— Она продаваемая.
— Это разные вещи.
— Сегодня такие фразы лучше не произносить.
Он отключился.
Марина убрала телефон в карман.
Врач протянул ей лист.
— Вот список. И не затягивайте.
Она взяла бумагу и сразу поняла, что затянет.
Не потому что не любит мать.
А потому что обследования стоили денег.
В коридоре рядом с ней сидела женщина в пуховике. Плакала молча, в ладонь. Её никто не утешал. Может, потому что все вокруг понимали: в таких местах утешение ничего не меняет.
Марина поправила шарф, крепче сжала мамину сумку и пошла к выходу.
На улице моросил мелкий мартовский дождь.
Москва была серой, мокрой, недружелюбной. Машины шипели по лужам, люди обходили друг друга, не поднимая глаз. У больничного забора курил мужчина в дорогом пальто, разговаривал по телефону и говорил кому-то:
— Нет, в обычной не оставим. Переведём в частную, там всё решат.
Марина прошла мимо.
Она не завидовала.
Она просто слишком ясно понимала разницу между “там всё решат” и “решайте”.
До издательства она добиралась сорок пять минут. Сначала маршрутка, потом метро, потом семь минут пешком под дождём. За это время волосы у неё выбились из хвоста, ботинки промокли, а на старом пальто остались тёмные пятна от воды.
У входа в бизнес-центр стояли две женщины из отдела маркетинга. Обе с одинаковыми бумажными стаканчиками кофе, обе говорили слишком тихо.
Когда Марина подошла, они замолчали.
— Привет, — сказала Марина.
— Привет, — отозвалась одна. — Ты… нормально?
Вот оно.
То самое.
Марина улыбнулась.
— Прекрасно. Просто решила начать день с больницы и увольнений. Для разнообразия.
Женщины неловко засмеялись.
В лифте она увидела своё отражение в зеркальной стене и почти не узнала себя. Тридцать восемь лет — не старость. Она это прекрасно знала. Но сегодня лицо выглядело так, будто в нём кто-то выключил свет. Сухие губы, тени под глазами, мокрые пряди у висков. Женщина без слабостей. Отличная вывеска для человека, который не спал почти всю ночь.
На шестом этаже было непривычно тихо.
Обычно редакция жила шумом: кто-то спорил с корректором, кто-то ругался с автором по телефону, кто-то смеялся на кухне над плохой рецензией. Сегодня все сидели за столами, как школьники перед директором.
На стеклянной двери переговорной висел лист:
ОБЩЕЕ СОБРАНИЕ. 11:00
Марина прошла к своему столу.
На нём лежали три рукописи, чашка со вчерашним чаем, стикер с напоминанием “позвонить типографии” и конверт с логотипом банка.
Второй конверт за утро.
Только этот она открывать не боялась. Там точно было плохое.
— Марин.
К её столу подошла Нина, выпускающий редактор. Пятьдесят два года, короткая стрижка, вечная помада цвета спелой вишни и глаза человека, который видел в издательстве столько катастроф, что уже различал их по запаху.
— Ты как?
— Все сегодня решили спросить именно это?
— Значит, вид у тебя убедительный.
Марина сняла пальто.
— Мама в больнице. На работе сокращения. Банк напоминает, что я существую. Всё нормально.
Нина помолчала.
— Деньги нужны?
Марина посмотрела на неё.
Не резко. Но достаточно.
Нина подняла ладони.
— Всё. Молчу.
— Спасибо.
— За что? За то, что молчу?
— Именно.
Нина села на край стола.
— Слушай. По Ланской будет бойня.
— Пусть будет.
— Марина, сейчас не время быть принципиальной.
— А когда время?
— Когда у тебя за спиной не стоит человек с калькулятором и списком фамилий на увольнение.
Марина открыла верхнюю рукопись.
Вера Ланская. “Две жизни одной любви”.
Она даже название ненавидела.
— Эту книгу нельзя выпускать в таком виде.
— Её уже продали сетям.
— Значит, сети получат плохую книгу.
— Сети получат известную фамилию, обложку с лицом Веры и автограф-сессию. Остальное никого не волнует.
Марина подняла глаза.
— Меня волнует.
Нина тяжело вздохнула.
— Вот поэтому тебя и любят читатели, авторы боятся, а руководство считает неудобной.
— Руководство сегодня может решить свою проблему.
— Не шути так.
Марина не шутила.
В переговорную начали подтягиваться сотрудники. Кто-то с блокнотом, кто-то с телефоном, кто-то просто с лицом человека, который уже мысленно считал, на сколько месяцев хватит накоплений.
У Марины накоплений не было.
Были восемь тысяч на карте, кредитка с почти выбранным лимитом и мама в больнице.
Она взяла блокнот и пошла за остальными.
Переговорная была тесной и слишком светлой. Белые стены, стеклянный стол, экран для презентаций, графин с водой, который никто не трогал. На передних местах сидели Игорь Петрович, генеральный директор и двое незнакомых мужчин.
Одного Марина не знала.
Второго узнала сразу.
Не лицом — сначала фамилией, которую кто-то тихо произнёс за её спиной.
— Это Ветров?
Марина остановилась у двери.
Артём Ветров сидел во главе стола, чуть в стороне от директора. Тёмный костюм без показной дороговизны, белая рубашка, часы с металлическим браслетом, папка перед ним. Волосы с сединой у висков. Спокойное лицо человека, который не пришёл нравиться.
Он поднял глаза.
И посмотрел прямо на неё.
Марина не сразу вспомнила, где видела его раньше. Память сработала не картинкой, а ощущением: летний вечер, душная квартира, мать на кухне говорит слишком тихо, за дверью мужской голос. Марина тогда была подростком. Или уже студенткой? Нет, позже. Двадцать лет назад. Почти другая жизнь.
Ветров отвёл взгляд первым.
Будто не узнал.
Или сделал вид.
— Проходите, Марина Викторовна, — сказал Игорь Петрович. — Мы как раз начинаем.
Она села ближе к краю, рядом с Ниной.
Ветров открыл папку.
— Доброе утро. Меня зовут Артём Сергеевич Ветров. Я представляю группу нового собственника. В ближайшие недели мы проведём финансовый и юридический аудит издательства, пересмотрим редакционный портфель и систему договоров.
Говорил он спокойно. Без угроз. От этого было хуже.
Людей обычно уничтожали именно таким голосом. Ровным, деловым, не оставляющим места для истерики.
— Никаких немедленных массовых решений сегодня объявлено не будет, — продолжил он. — Но часть проектов будет заморожена. Часть договоров — пересмотрена. Часть должностей — объединена.
По комнате прошёл едва слышный шум.
Объединена.
Ещё одно красивое слово.
Марина записала в блокноте: “кого-то уволят”.
Ветров продолжал:
— Особое внимание будет уделено проектам с высоким авансированием и низкой редакционной готовностью. В частности, линейке коммерческой прозы.
Игорь Петрович слегка повернул голову к Марине.
Она поняла.
Ланская.
— У нас есть флагманские авторы, — осторожно сказал генеральный директор. — Их нельзя рассматривать только по таблицам.
— Я не рассматриваю людей только по таблицам, — ответил Ветров. — Но таблицы часто честнее людей.
Марина неожиданно усмехнулась.
Очень тихо.
Но он услышал.
— Вы не согласны, Марина Викторовна?
Все повернулись к ней.
Нина под столом слегка толкнула её ногой.
Молчи.
Марина могла бы промолчать. Даже должна была.
У неё мама в больнице. У неё ипотека. У неё нет денег на гордость.
— Не совсем, — сказала она.
В переговорной стало ещё тише.
Ветров смотрел на неё внимательно, без раздражения.
— Поясните.
— Таблицы показывают, что уже случилось. Но не показывают, почему. У автора может быть высокий аванс и слабая рукопись не потому, что редакция плохо работает, а потому что договор заключали люди, которым была важна не книга, а фамилия. Если сейчас просто резать по цифрам, вы накажете тех, кто пытался спасти заведомо плохие решения.
Игорь Петрович закрыл глаза.
Генеральный директор побледнел.
Кто-то из маркетинга уставился в стол.
Ветров не изменился в лице.
— Вы говорите о конкретном проекте?
— Да.
— О Вере Ланской?
— Да.
Теперь уже тишина стала почти физической.
Имя Веры Ланской в издательстве произносили осторожно. Она была не просто автором. Она была лицом, продажами, связями, интервью, завтраками с блогерами и улыбкой на обложках журналов. Её муж входил в совет директоров одного из партнёрских холдингов. Её нельзя было “зарубить”. Её можно было только мягко “доработать”, “усилить”, “подготовить к новому позиционированию”.
Марина однажды сказала проще: “Это плохой текст”.
С тех пор Вера улыбалась ей при встрече так, будто примеряла место для удара.
— Ваше заключение по рукописи я видел, — сказал Ветров. — Жёсткое.
— Честное.
— Честность не всегда является рабочим инструментом.
— А ложь является?
У Нины вырвался тихий вдох.
Марина сама поняла, что перегнула.
Но было поздно.
Ветров закрыл папку.
— Иногда рабочим инструментом является ответственность за последствия своих слов.
— Я готова отвечать за свои.
— Хорошо, — сказал он. — Тогда после собрания останьтесь. Обсудим ваши выводы отдельно.
Вот так.
Не гром, не скандал, не увольнение на месте.
Просто фраза, после которой все в комнате поняли: Соколову взяли на заметку.
Собрание длилось ещё сорок минут. Говорили о новых регламентах, договорах, складских остатках, электронных правах, маркетинговых расходах. Марина слушала вполуха. В голове стучало: больница, мама, обследование, ипотека, Ветров, конверт.
Конверт.
Она вдруг вспомнила, как мать сказала: “не трогай”.
Не “посмотри потом”.
Не “отнеси домой”.
А именно — не трогай.
После собрания сотрудники выходили медленно. Никто не смотрел на Марину прямо, но каждый как будто успевал задеть её взглядом.
Нина задержалась у двери.
— Подождать?
— Нет.
— Марина.
— Нин, не надо.
Нина хотела что-то сказать, но только кивнула и вышла.
В переговорной остались Марина, Ветров и серый московский свет за стеклом.
Он не предложил ей сесть. Она всё равно села.
— Вы всегда так начинаете деловое знакомство? — спросил он.
— Смотря с кем знакомлюсь.
— Мы знакомы?
Марина посмотрела на него внимательно.
Он произнёс это ровно. Почти безупречно.
Почти.
— Вы мне скажите.
Ветров сел напротив.
— Я знаю вашу фамилию по документам издательства. Ваши редакторские заключения — тоже. Лично, насколько помню, мы не встречались.
— Насколько помните?
— У меня хорошая память, но не идеальная.
Марина кивнула.
— Удобная формулировка.
Он чуть прищурился.
— Вы чем-то раздражены.
— У меня насыщенное утро.
— Это не ответ.
— А вы не мой психолог.
На секунду в его взгляде мелькнуло что-то похожее на усталую усмешку.
— Верно. Я человек, который должен понять, стоит ли оставлять вас в команде.
Марина почувствовала, как внутри всё стало холодным.
Вот и пришли.
— И?
— И пока вы производите впечатление сильного специалиста, который плохо различает профессиональную смелость и саморазрушение.
Она засмеялась. Коротко, без веселья.
— Прекрасно. Это уже в личное дело или пока карандашом?
— Пока в разговор.
— Тогда мой вывод о вас: вы производите впечатление человека, который называет давление эффективностью.
— Возможно.
Он не стал спорить, и это почему-то сбило её сильнее, чем если бы стал.
— По Ланской, — сказал Ветров. — Вы уверены в своём заключении?
— Да.
— Несмотря на коммерческие риски?
— Особенно из-за них. Если выпустить слабую книгу под громким именем, первый тираж продастся. Второй — хуже. Потом начнёт проседать доверие к линейке. Читатели не идиоты.
— Вы романтизируете читателей.
— А вы недооцениваете.
— Я оцениваю цифры.
— Я оцениваю текст.
— Поэтому мы и разговариваем.
Он открыл папку и достал несколько листов.
— Мне нужен человек внутри редакции, который проведёт независимую оценку спорных проектов. Без оглядки на личные связи, авторские истерики и старые договорённости.
Марина молчала.
— Вы подходите.
Она не сразу поняла.
— Вы сейчас предлагаете мне работу или ловушку?
— Временную задачу.
— За которую меня возненавидит половина издательства.
— Возможно.
— А вторая половина сделает вид, что меня не знает.
— Тоже возможно.
— И если я откажусь?
Ветров посмотрел на неё спокойно.
— Тогда вы останетесь в общем списке оценки должностей.
Марина медленно откинулась на спинку стула.
Вот оно.
Шанс.
И цена.
Всё как всегда.
— То есть либо я становлюсь вашим внутренним ножом, либо меня спокойно сокращают?
— Нет. Вы становитесь специалистом, который делает свою работу в ситуации, где большинство предпочитает прятаться.
— Красивее, но смысл тот же.
— Смысл редко меняется от формулировок.
Она посмотрела в окно.
Внизу, у входа в бизнес-центр, люди раскрывали зонты. Машины стояли в пробке. В мокром стекле отражалась её фигура: прямая спина, собранные плечи, лицо без выражения.
Женщина без слабостей.
Смешно.
— Мне нужно подумать, — сказала Марина.
— До вечера.
— У меня мать в больнице.
Он замолчал.
Не с дежурным сочувствием. Не с фальшивым “мне жаль”. Просто принял информацию.
— Серьёзно?
— Достаточно.
— Деньги нужны?
Марина повернула голову.
Вот оно снова.
Только от него это прозвучало не как участие, а как деловое уточнение. Будто речь шла о недостающих документах.
— Нет.
— Вы даже не спросили, на каких условиях.
— Потому что ответ всё равно нет.
— Гордость — дорогая привычка.
— Зато своя.
Ветров какое-то время смотрел на неё.
— У вас есть время до шести. По задаче. Не по гордости.
Марина встала.
— Спасибо за уточнение.
— Марина Викторовна.
Она остановилась у двери.
— Что?
— Если вы меня с кем-то связываете из прошлого, лучше сказать сразу.
У неё по спине прошёл холод.
Она медленно обернулась.
— А вы, значит, всё-таки допускаете, что мы могли встречаться?
— Я допускаю, что вы смотрите на меня не как на незнакомого человека.
Марина усмехнулась.
— Профессиональная наблюдательность?
— Привычка не игнорировать детали.
— Тогда не игнорируйте главную. Я не люблю, когда делают вид, что ничего не знают.
Она вышла, не дожидаясь ответа.
В коридоре было шумно. Сотрудники говорили, звонили, делали вид, что день обычный. Марина прошла к своему столу, взяла пальто, мамину сумку и банковский конверт.
Руки слегка дрожали.
Она ненавидела это.
Дрожь была предательством тела. Тело всегда говорило правду раньше, чем человек успевал придумать приличную версию.
На кухне она налила воды из кулера и только тогда заметила Веру Ланскую.
Та сидела у окна, будто ждала именно её.
На Вере было светлое пальто, идеально уложенные волосы и лицо женщины, которая привыкла входить в помещения так, чтобы все понимали: событие уже произошло. Даже если она просто пьёт кофе.
— Марина, — сказала Вера мягко. — Тебя трудно поймать.
— А вы пытались?
— Сегодня все пытаются. Ты стала главной темой дня.
Марина поставила стакан на стол.
— Поздравляю вас, Вера. Обычно это ваша должность.
Вера улыбнулась.
— Вот за это я тебя и ценю. Ты всегда говоришь так, будто тебе нечего терять.
Марина промолчала.
— Хотя, говорят, есть что.
Пауза стала тонкой.
Очень тонкой.
— Не поняла, — сказала Марина.
Вера поднялась.
— Да ладно тебе. У всех бывают сложные периоды. Мама болеет, ипотека, работа под вопросом… Непросто сохранять независимость, когда жизнь вдруг присылает счёт.
Марина почувствовала, как в горле пересохло.
— Кто вам сказал про маму?
— Москва маленькая.
— Больница ещё меньше?
Улыбка Веры не дрогнула.
— Не смотри на меня так. Я не враг тебе.
— Правда?
— Конечно. Я даже могу помочь.
Марина тихо рассмеялась.
— Сегодня день помощи Соколовой? Где расписаться, чтобы отказаться от всех предложений сразу?
Вера подошла ближе.
От неё пахло дорогими духами. Ненавязчиво, тепло, чисто. Так пахнут женщины, у которых не промокают ботинки по дороге от метро.
— Верни мою рукопись в план, — сказала она негромко. — С мягкими правками. Без своего редакторского подвига. И я поговорю с кем нужно, чтобы тебя не трогали.
— А мама?
Вера посмотрела ей прямо в глаза.
— И с хорошей клиникой тоже можно решить.
Марина долго молчала.
Не потому что думала согласиться.
А потому что на секунду представила: мама в нормальной палате, обследования без очередей, врач, который не говорит “решайте”, а говорит “мы всё сделаем”. Представила и возненавидела себя за это.
— Вы очень плохо выбрали момент, — сказала Марина.
— Нет, — мягко ответила Вера. — Я выбрала единственный момент, когда ты можешь услышать.
Марина взяла мамину сумку.
— Мою правку вы получите сегодня.
— Марина.
— И она будет жёстче предыдущей.
Вера перестала улыбаться.
Вот теперь перед Мариной стояла не звезда издательства, не женщина с обложек, не идеальная героиня интервью. Просто человек, у которого отнимали контроль.
— Ты пожалеешь, — сказала Вера.
— Возможно.
— Ты думаешь, Ветров тебя защитит?
Марина замерла.
— А должен?
— Он никого не защищает просто так.
Вера взяла свой стаканчик кофе.
— Особенно женщин из семей, которым Ветровы уже однажды заплатили.
Она ушла.
Марина осталась стоять посреди кухни.
Шум редакции за стеной стал глухим, как через воду.
Семей, которым Ветровы уже однажды заплатили.
Она не сразу поняла, что сжимает ручку маминой сумки так сильно, что пальцы побелели.
Конверт.
Белый старый конверт.
Она вернулась к своему столу, села, открыла сумку и достала его.
Несколько секунд просто смотрела.
Потом разорвала край.
Внутри был сложенный лист. Пожелтевший, с потёртыми сгибами. Не официальный договор, не медицинская справка, не квитанция.
Расписка.
Марина увидела мамин почерк сразу.
“Я, Соколова Тамара Ивановна, получила от Ветрова Сергея Павловича денежную сумму…”
Строки поплыли.
Она заставила себя читать дальше.
Сумма была огромной. По тем временам — невозможной.
А ниже, после сухих слов о получении денег, стояла фраза, от которой у Марины похолодели руки:
“Обязуюсь не сообщать Марине Викторовне Соколовой обстоятельства достигнутой договорённости.”
Она перечитала эту строку три раза.
Один раз — как редактор, проверяющий смысл.
Второй — как дочь.
Третий — как женщина, которая вдруг поняла, что её жизнь, возможно, началась не с выбора, а с чужой сделки.
Телефон зазвонил.
На экране высветилось:
Артём Ветров.
Марина смотрела на имя и не отвечала.
За окном снова пошёл дождь. Тонкий, серый, московский.
На столе лежала расписка, мамина сумка, банковский конверт и рукопись Веры Ланской.
И всё, что ещё утром казалось разными проблемами, вдруг соединилось в одну.
Марина нажала “принять”.
— Да, — сказала она.
На другом конце несколько секунд молчали.
Потом Ветров произнёс:
— Нам нужно поговорить. Не в издательстве.
Марина посмотрела на расписку.
— Уже поздно, Артём Сергеевич.
— Для чего?
Она медленно провела пальцем по маминой подписи.
— Для вида, что мы незнакомы.
Читайте также:
Спасибо, что дочитали главу до конца.
Если история вас зацепила — поставьте лайк, подпишитесь на канал и напишите в комментариях, как вы думаете, что будет дальше. Ваши отклики помогают истории продолжаться.