Глава 1. Первый день без права на ошибку
Ника Орлова поняла, что день не задастся, ещё в электричке.
Сначала женщина в пуховике поставила ей на кроссовок тяжёлую сумку с колёсиками и даже не извинилась. Потом у Ники дважды выскочил из рук телефон, потому что пальцы дрожали от недосыпа. А за десять минут до станции на экране высветилось сообщение от брата:
“Ник, только не ругайся. Я потом объясню.”
Ника закрыла глаза.
Вот с таких сообщений в её жизни обычно начиналось всё самое неприятное.
Она хотела ответить сразу. Написать: “Что случилось?” Потом стереть и написать: “Где ты?” Потом позвонить и сказать нормальным голосом, что если он опять влез в долги из-за своих друзей, она его собственноручно придушит.
Но электричка дёрнулась, люди качнулись, кто-то раздражённо выдохнул ей в затылок, и Ника убрала телефон в карман.
Сегодня нельзя было отвлекаться.
Сегодня был её первый рабочий день в аэропорту “Северный”.
Не стажировка, не собеседование, не “мы вам перезвоним”, а настоящая смена. С пропуском, форменной тёмно-синей жилеткой, бейджем и чужим миром, где каждое опоздание фиксировалось, каждое слово могло обернуться жалобой, а улыбка требовалась даже тогда, когда внутри хотелось сесть на пол и не вставать.
Она вышла вместе с потоком людей у станции аэроэкспресса и на секунду остановилась.
За стеклянными переходами уже виднелся терминал — огромный, светлый, холодный. Он не был похож ни на вокзал, ни на торговый центр, ни на больницу, хотя в нём было что-то от всех трёх сразу. Люди здесь спешили, ждали, терялись, обнимались, плакали, ругались у стоек регистрации, тащили чемоданы, держали детей за капюшоны и смотрели на табло так, будто от этих строчек зависела вся их жизнь.
У некоторых действительно зависела.
Ника поправила волосы, проверила карман с паспортом, достала временный пропуск и пошла быстрее.
Её дешёвая чёрная куртка, купленная ещё прошлой зимой на распродаже, неприятно шуршала поверх белой блузки. Блузка была новой, но уже мятой после электрички. Ника пыталась разгладить её ладонью на ходу и злилась на себя за это движение.
В двадцать восемь лет она снова выглядела как девочка, которая пришла просить, чтобы её взяли.
А она ненавидела просить.
У служебного входа охранник долго вертел её пропуск в руках.
— Первый день? — спросил он, не поднимая глаз.
— Да.
— Орлова Вероника Сергеевна?
— Ника, — машинально поправила она.
Охранник наконец посмотрел на неё.
— Здесь лучше полное имя. Проходите. И не теряйте пропуск. У нас за это любят разговаривать.
Он сказал это без угрозы, почти лениво, но Ника всё равно почувствовала, как внутри неприятно сжалось.
“Любят разговаривать” — это она уже проходила.
В прошлой жизни, в Рязани, тоже любили разговаривать. Особенно после того, как её уволили из службы клиентского сопровождения в частной клинике. Официально — “по соглашению сторон”. Неофициально — потому что Ника полезла не туда, куда не просили, и отказалась подписывать бумагу задним числом.
Мама тогда сказала:
— Может, надо было промолчать?
И Ника не нашла что ответить.
Потому что, возможно, надо было.
Служебные коридоры аэропорта оказались совсем не такими, как пассажирская зона. Снаружи всё было стекло, свет и объявления приятным женским голосом. Внутри — серые стены, пластиковые двери, потертые углы, запах кофе из автомата, мокрых курток и чего-то металлического. Люди шли быстро, почти не глядя друг на друга. У каждого на груди был бейдж, у каждого в руке — телефон или рация, у каждого на лице — выражение человека, которому некогда объяснять очевидное.
Ника нашла кабинет группы пассажирского сопровождения только со второго раза. На двери висела табличка:
“Служба сервиса. Смена В.”
Она постучала.
— Да входите уже, — раздражённо ответили изнутри.
В кабинете было тесно. Два стола, шкаф с папками, доска с графиком, чайник на подоконнике, чьи-то кеды под стулом. У окна стояла женщина лет сорока пяти с короткой стрижкой и строгим лицом. На ней форма сидела так, будто её не носили, а выполняли в ней должностную инструкцию.
— Орлова? — спросила она.
— Да. Доброе утро.
— Для кого доброе, — женщина посмотрела на часы. — Вы должны были быть здесь в семь сорок пять.
— Сейчас семь сорок три.
— Здесь, — женщина постучала пальцем по столу, — это не в здании аэропорта. Здесь — это в кабинете, в форме, с рацией, готовая к инструктажу. Понимаете разницу?
Ника почувствовала, как к щекам поднимается жар.
— Понимаю.
— Я — старшая смены Ковальчук. Зовут Татьяна Игоревна. Не “Тань”, не “девушка”, не “простите”. По всем непонятным вопросам сначала ко мне. Самодеятельность не приветствуется. Героизм тоже.
Последнее слово она произнесла особенно сухо.
Ника кивнула.
— Форма в шкафу. Размер, какой дали. Если не подойдёт — переживёте. Сегодня вы с Глебом на зоне регистрации и у выхода на посадку. Наблюдаете, учитесь, не спорите с пассажирами, не обещаете того, чего не можете выполнить.
— Я работала с клиентами, — сказала Ника и тут же пожалела.
Ковальчук посмотрела на неё так, будто Ника сообщила, что умеет завязывать шнурки.
— Здесь не клиника и не салон связи. Здесь люди опаздывают на похороны, теряют детей, летят на операции, бегут от мужей, возвращаются к мужьям, везут котов без документов и считают, что вы лично виноваты в тумане над Екатеринбургом. Ваш опыт нам очень поможет, конечно.
В углу кто-то тихо фыркнул.
Ника обернулась. На стуле сидел парень лет двадцати пяти с рыжеватыми волосами и добрым, но уставшим лицом. Он поднял руку.
— Глеб. Не бойся, она со всеми так. Потом хуже.
— Спасибо, — сказала Ника.
— Глеб, — не поворачиваясь, произнесла Ковальчук, — ещё один комментарий, и Орлова сегодня пойдёт не с тобой, а одна.
Глеб сразу стал серьёзным.
Ника переоделась в маленькой раздевалке. Форменная жилетка оказалась чуть велика в плечах, но на удивление лучше, чем она ожидала. На бейдже крупными буквами было написано:
ВЕРОНИКА ОРЛОВА
пассажирское сопровождение
Она долго смотрела на этот бейдж.
Новая фамилия на новой пластиковой карточке. Новая попытка сделать вид, что жизнь можно начать заново, если повесить на грудь правильную табличку.
Телефон снова завибрировал.
Брат.
Ника не открыла сообщение.
— Орлова! — позвала Ковальчук из кабинета. — Вы там молитесь или работаете?
— Иду.
Через десять минут Ника уже стояла в огромном зале регистрации.
Здесь всё двигалось одновременно. Блестели чемоданы, пищали сканеры, плакали дети, кто-то возмущался на английском, кто-то по телефону объяснял, что “нет, я уже почти прошёл”, хотя стоял в конце очереди. На табло менялись города: Сочи, Новосибирск, Стамбул, Самара, Иркутск, Минеральные Воды.
Нике вдруг стало странно.
Каждый рейс был чьей-то надеждой. Чьим-то бегством. Чьим-то возвращением. Чьей-то ошибкой.
А она стояла между ними в чужой форме и должна была улыбаться.
— Главное правило, — сказал Глеб, идя рядом, — не принимать всё на себя.
— Это как?
— Никак. Просто правило хорошее.
Она невольно улыбнулась.
— А ты давно здесь?
— Четвёртый год.
— И не сбежал?
— Пытался. Аэропорт не отпускает. Тут как болото, только с кофейнями.
Они остановились у стойки информации. Глеб показал ей зоны, где чаще всего возникали проблемы: опоздавшие пассажиры, пересадки, маломобильные люди, родители с детьми, потерянный багаж, конфликтные стойки.
— Видишь мужчину в сером пальто? — тихо спросил он.
Ника посмотрела.
У стойки регистрации стоял высокий мужчина лет сорока, лицо красное, пальцы сжимали ручку чемодана так, что побелели костяшки. Рядом женщина держала на руках сонную девочку. Сотрудница за стойкой что-то объясняла, но мужчина явно её не слушал.
— Сейчас начнётся, — сказал Глеб.
— Почему?
— Потому что у него перевес, просроченная доверенность на ребёнка или он просто с утра решил стать проблемой. Спорим на кофе?
Спорить Ника не успела.
Мужчина резко ударил ладонью по стойке.
— Вы издеваетесь? У нас посадка через сорок минут!
Сотрудница за стойкой побледнела, но продолжила говорить ровно:
— Я понимаю, но без нотариального согласия…
— Девочка летит с матерью!
— В документах у ребёнка другая фамилия, и необходимо…
— Вы вообще понимаете, куда мы летим?!
Люди в очереди начали оглядываться. Девочка проснулась и заплакала.
Глеб выдохнул.
— Пойдём. Только молчи сначала.
Ника пошла за ним.
— Доброе утро, — сказал Глеб спокойным голосом. — Подскажите, что случилось?
— А вы кто? — мужчина резко повернулся к нему.
— Пассажирское сопровождение. Попробуем разобраться.
— Разобраться? Мы уже двадцать минут разбираемся! У меня жена с ребёнком не может улететь к врачу, потому что ваша сотрудница решила поиграть в начальника.
Женщина с девочкой опустила глаза. Ника заметила, что у неё дрожит рука.
— Документы можно посмотреть? — спросил Глеб.
— Да сколько можно!
Мужчина начал вытаскивать бумаги из папки. Часть листов упала на пол. Ника наклонилась помочь, но он резко сказал:
— Не трогайте!
Она замерла.
Глеб бросил на неё короткий взгляд: спокойно.
Ника выпрямилась.
В этот момент девочка снова заплакала сильнее. Женщина попыталась её успокоить, но выглядела так, будто сама сейчас сорвётся.
— Можно я принесу воды ребёнку? — тихо спросила Ника.
Мужчина посмотрел на неё так, будто она сказала глупость.
— Нам не вода нужна, а рейс!
— Ребёнку сейчас нужна вода, — сказала Ника. — И вам тоже.
Глеб едва заметно поморщился.
Мужчина шагнул к ней.
— Девушка, вы первый день работаете?
Ника почувствовала, как вокруг стало чуть тише. Не на самом деле — зал всё так же шумел, но для неё звуки будто ушли под стекло.
— Да, — сказала она.
— Тогда не учите меня жить.
Он говорил не очень громко. Но так, что люди рядом услышали.
Ника могла промолчать. Должна была промолчать. Ковальчук ведь сказала: не спорить, не обещать, не геройствовать.
Но женщина с ребёнком вдруг подняла глаза, и в этом взгляде было столько стыда, что Ника не выдержала.
— Я не учу вас жить, — сказала она. — Я предлагаю воду ребёнку, который плачет, пока взрослые выясняют, кто прав.
Глеб закрыл глаза.
На секунду мужчина растерялся.
А потом улыбнулся.
Не доброй улыбкой.
— Позовите старшего.
Через пятнадцать минут Ника стояла в стороне у служебной колонны, держа в руках рацию, и понимала, что провалила первый день до того, как он по-настоящему начался.
Ситуацию решили без неё. Оказалось, согласие действительно было оформлено неправильно, но у женщины нашлась электронная копия нужного документа. Глеб помог отправить её на проверку, сотрудница у стойки сделала несколько звонков, семью в итоге пропустили.
Мужчина уходя сказал:
— Учите персонал нормально разговаривать с людьми.
И посмотрел именно на Нику.
Глеб после этого молчал почти минуту.
— Я сильно накосячила? — спросила она.
— Смотря кто видел.
— А кто видел?
Глеб не ответил сразу.
Ника проследила за его взглядом.
У стеклянного ограждения второго уровня стоял мужчина в тёмном костюме без галстука. Он не был похож ни на пассажира, ни на обычного сотрудника. У него было спокойное, закрытое лицо и такая неподвижная осанка, будто вокруг него шумел не аэропорт, а пустая комната.
Он смотрел вниз, прямо на неё.
— Это кто? — спросила Ника.
— Данил Астахов, — тихо сказал Глеб. — Старший операционной смены.
— Начальство?
— Хуже. Человек, который всегда оказывается рядом, когда кто-то делает глупость.
Ника невольно отвела взгляд.
— Он всегда такой?
— Какой?
— Как будто уже всё понял и заранее разочаровался.
Глеб усмехнулся.
— Добро пожаловать в “Северный”.
Рация у него на поясе коротко треснула.
— Глеб, Орлова, к стойке двадцать три. Потерянный пассажир, пожилая женщина, рейс на Самару.
— Принял, — ответил он. Потом посмотрел на Нику. — Пойдём. Вторая попытка.
Вторая попытка оказалась хуже первой.
Пожилая женщина, которую звали Раиса Павловна, потеряла посадочный талон, телефон и, как она сама сказала, “всякое понимание, где я нахожусь”. Она летела к дочери в Самару после обследования в Москве. Говорила быстро, сбивчиво, всё время пыталась открыть одну и ту же сумочку и почти плакала от стыда.
— Я не такая обычно, — повторяла она. — Я всё помню. Я дома всё помню. Просто здесь шумно.
Ника присела рядом с ней на корточки.
— Ничего страшного. Сейчас спокойно разберёмся.
— У меня дочь беременная. Я обещала прилететь. Она ждёт.
— Прилетите.
— А если не пустят?
— Пустят.
Глеб стоял рядом и разговаривал по рации, выясняя данные пассажирки. Ника помогла Раисе Павловне открыть сумочку, достала паспорт, салфетки, маленький пакет с таблетками, два мандарина, старый кнопочный телефон.
— Вот он, телефон, — мягко сказала Ника.
Раиса Павловна посмотрела на него с таким облегчением, будто ей вернули не телефон, а дом.
— Господи. Спасибо тебе, девочка.
И вдруг взяла Нику за руку.
Рука была сухая, холодная, с тонкими пальцами.
Ника сжала её в ответ.
— Всё будет хорошо.
Эти слова она сказала автоматически.
И сразу поняла, что нарушила ещё одно правило.
Нельзя обещать того, чего не контролируешь.
В ту же секунду над залом прозвучало объявление:
— Уважаемые пассажиры, посадка на рейс 6С-184 Москва — Самара завершается…
Раиса Павловна испуганно встала.
— Это мой! Это же мой!
Глеб посмотрел на табло.
— Чёрт. Выход сорок седьмой. Далеко.
— Успеем? — спросила Ника.
Глеб неуверенно посмотрел на пожилую женщину.
— Если быстро.
Раиса Павловна сделала два шага и побледнела.
— Я не могу быстро.
Ника взяла её сумку.
— Тогда пойдём как можем.
Они пошли.
Сначала быстрым шагом, потом почти бегом, потом снова шагом, потому что Раиса Павловна начала задыхаться. Ника держала её под руку, Глеб ушёл вперёд к выходу, чтобы предупредить сотрудников посадки.
— Не надо, — шептала Раиса Павловна. — Я вам всю работу испорчу.
— Не испортите.
— Вы молодая. Вам нельзя из-за меня.
— Мне как раз можно.
Ника сказала это и вдруг сама услышала, как глупо прозвучало.
Им оставалось пройти длинный коридор к выходам. Пол блестел, как лёд. За стеклом стоял самолёт, на его крыле дрожали мелкие огни. Люди у соседних выходов оборачивались, когда Ника почти тащила пожилую женщину вперёд.
И тут Раиса Павловна оступилась.
Всё произошло быстро.
Её нога подвернулась, сумка выскользнула, Ника попыталась удержать её и сама потеряла равновесие. Они обе могли упасть — неловко, тяжело, на этот блестящий пол, на глазах у десятков людей.
Но кто-то подхватил Раису Павловну с другой стороны.
Крепко. Точно. Без суеты.
Ника подняла глаза.
Рядом стоял Данил Астахов.
Вблизи он оказался не таким, как сверху. Не начальником из стеклянной галереи, а человеком с очень усталыми глазами. Лицо спокойное, почти равнодушное, но в пальцах — напряжение.
— Не бегут с пассажирами, которым нужна помощь, — сказал он.
Ника всё ещё держала Раису Павловну за руку.
— Мы опаздывали.
— Поэтому решили уронить её за двадцать метров до выхода?
Она вспыхнула.
— Я её не роняла.
— Пока нет.
Голос у него был ровный. Не злой. От этого становилось только хуже.
Раиса Павловна испуганно посмотрела на них.
— Молодой человек, не ругайте её. Она мне помогала.
Данил сразу изменился. Не внешне — лицо осталось тем же. Но голос стал мягче.
— Сейчас мы вас посадим, Раиса Павловна. Дышите спокойно.
Он повернул голову и коротко сказал в рацию:
— Сорок седьмой, задержите закрытие на две минуты. Пассажир с сопровождением. Да, ответственность моя.
Ника посмотрела на него.
Ответственность моя.
Так просто.
Так, будто эти слова ничего не стоили.
Через три минуты Раиса Павловна прошла через выход на посадку. Перед тем как уйти, она обернулась, нашла глазами Нику и помахала ей рукой.
Ника улыбнулась.
И только тогда поняла, что у неё дрожат колени.
Глеб подошёл сбоку, запыхавшийся.
— Успели?
— Успели, — сказала Ника.
— Отлично.
— Не отлично, — произнёс Данил.
Глеб сразу замолчал.
Данил смотрел на Нику.
— Вы дважды за утро нарушили базовые инструкции.
— Я помогала пассажирам.
— Вы спорили с агрессивным пассажиром и физически сопровождали пожилую женщину без кресла, без запроса медслужбы и без оценки риска.
— Если бы мы ждали кресло, она бы не улетела.
— Возможно.
— То есть надо было просто смотреть, как она остаётся?
— Надо было сделать правильно.
Ника устала. Слишком рано устала для первого дня. Внутри поднялась та самая знакомая злость, из-за которой она уже однажды потеряла работу.
Злость не на него даже.
На правила. На людей, которые всегда говорят “правильно”, когда перед ними живой человек. На себя, потому что опять не смогла промолчать.
— А если “правильно” не успевает? — спросила она.
Глеб тихо выругался себе под нос.
Данил несколько секунд молчал.
— Тогда вы выбираете, чем готовы заплатить.
Ника не сразу нашла ответ.
— За помощь человеку?
— За нарушение процедуры.
— У вас всё процедура?
— У меня — да.
— Удобно, наверное.
Она сказала это слишком резко.
Данил посмотрел на неё внимательно. Не оскорблённо, не зло. Так смотрят на трещину в стекле, прикидывая, выдержит оно или рассыплется.
— Орлова Вероника Сергеевна, — произнёс он, и Нике неприятно стало от того, как официально прозвучало её имя. — Вы пришли сюда не спасать людей от системы. Вы пришли работать внутри неё. Если не понимаете разницы, долго не продержитесь.
Он развернулся и пошёл по коридору.
Ника смотрела ему вслед.
Шёл он ровно, спокойно, но что-то в его движении было странным. Едва заметным. Как будто каждый шаг был выверен заранее и не позволял себе ничего лишнего.
— Поздравляю, — сказал Глеб.
— С чем?
— Ты понравилась Астахову.
Ника резко повернулась.
— Что?
— Шучу. Ты попала в список людей, за которыми он теперь будет следить.
— Замечательно.
— Бывает хуже.
— Куда уж хуже?
Глеб посмотрел на неё с сочувствием.
— Ковальчук.
В кабинете смены Нику ждали.
Татьяна Игоревна сидела за столом и читала что-то на экране. Когда Ника вошла, она не сразу подняла голову. Это было плохим знаком.
Глеб остался у двери.
— Орлова, — сказала Ковальчук наконец. — Объясните мне, почему за первые два часа вашей работы мне уже дважды звонили?
— Я…
— Только коротко. Без исповеди.
Ника сжала пальцы.
— В первом случае я неправильно ответила пассажиру. Во втором — неправильно оценила ситуацию с пожилой женщиной.
Ковальчук откинулась на спинку стула.
— О. Вы хотя бы понимаете слова “неправильно”. Это уже что-то.
— Но пассажирка успела на рейс.
— Не ваша заслуга.
Ника промолчала.
— В аэропорту, Орлова, люди очень часто путают доброту с самоуправством. Особенно новенькие. Им кажется, что если они чувствуют чужую боль, то имеют право ломать порядок. А потом кто-то падает, кто-то пишет жалобу, кто-то теряет работу. Обычно тот, кто был добрым.
Ника смотрела в пол.
— Мне дать вам совет? — спросила Ковальчук.
— Да.
— Не пытайтесь быть хорошей. Здесь это быстро лечится.
Глеб у двери кашлянул.
Ковальчук бросила на него взгляд.
— А вы, Глеб, вместо того чтобы умничать, научили бы нового сотрудника пользоваться запросом на сопровождение.
— Понял.
— Орлова, сегодня до конца смены вы работаете под наблюдением. Ещё один случай — и я пишу служебную записку.
Ника подняла голову.
— Уже сегодня?
— А вы хотели накопительную систему?
Она могла бы кивнуть, извиниться и выйти. Так было бы правильно. Но её телефон снова завибрировал в кармане. На этот раз долго. Звонок.
Брат.
Ковальчук услышала.
— Телефон на смене только по служебной необходимости.
— Извините.
— Отключите.
Ника достала телефон, чтобы сбросить вызов.
И увидела сообщение на экране.
“Ник, мама в больнице. Я не хотел тебя пугать. Позвони срочно.”
Пол под ногами будто ушёл вниз.
Ковальчук что-то говорила дальше, но Ника уже не слышала слов. Только видела буквы. Мама. Больница. Срочно.
— Орлова? — резко сказала Ковальчук. — Вы меня слышите?
Ника подняла глаза.
— Мне нужно позвонить.
— После инструктажа.
— Сейчас.
В кабинете стало тихо.
Ковальчук медленно встала.
— Вы, кажется, не поняли, где находитесь.
— Поняла, — сказала Ника. Голос получился чужой. — Но мне нужно позвонить домой.
— У вас смена.
— У меня мама в больнице.
Глеб перестал улыбаться.
На лице Ковальчук что-то дрогнуло, но тут же закрылось.
— Две минуты. В коридоре.
Ника вышла, прижала телефон к уху и позвонила брату.
Он ответил сразу.
— Ник…
— Что случилось?
— Ей стало плохо утром. Соседка вызвала скорую.
— Почему ты сразу не позвонил?
— Ты же на первый день… Я думал, обойдётся.
Ника закрыла глаза.
— Где она?
— В областной. Сказали, нужно обследование. И лекарства. Ник, там опять деньги.
Она прислонилась лбом к холодной стене.
Конечно.
Опять деньги.
Вся её жизнь в последнее время сводилась к этому слову. Деньги на лекарства. Деньги за комнату. Деньги за кредит. Деньги за дорогу. Деньги, чтобы мама не видела, как Ника считает каждую покупку в магазине.
— Сколько? — спросила она.
Брат назвал сумму.
Ника молчала.
— Ник?
— Я поняла.
— Ты только не ругайся.
— Я не ругаюсь.
— Ты таким голосом всегда ругаешься.
Она почти улыбнулась, но не смогла.
— Я перезвоню.
Она отключила вызов и несколько секунд стояла неподвижно.
Потом вытерла лицо ладонями, хотя слёз не было.
Плакать было некогда. Да и нельзя. В аэропорту, кажется, вообще нельзя было быть человеком дольше двух минут подряд.
Когда Ника вернулась в кабинет, Ковальчук уже всё поняла по её лицу.
— Проблемы дома?
— Да.
— Смену закончить сможете?
Ника хотела сказать: “Нет”. Хотела попросить отпустить её. Хотела сесть на стул и признаться, что она не справляется, что ей страшно, что она не знает, где взять деньги, что первый день уже разваливается на куски.
Но вместо этого сказала:
— Смогу.
Ковальчук долго смотрела на неё.
— Гордая?
— Нет.
— Врёте плохо.
Ника ничего не ответила.
В этот момент дверь кабинета открылась.
На пороге стоял Данил Астахов.
— Татьяна Игоревна, можно Орлову на минуту?
Ковальчук нахмурилась.
— По поводу?
— По поводу её допуска.
У Ники внутри всё похолодело.
Допуск.
Служебная записка.
Увольнение в первый день.
Вот и всё. Очень быстро. Даже быстрее, чем в прошлый раз.
Ковальчук посмотрела на Нику, потом на Данила.
— Забирайте.
Ника вышла за ним в коридор.
Данил остановился у окна, за которым виднелась часть перрона. Самолёты стояли в сером дневном свете, как огромные неподвижные птицы. По мокрому асфальту ехала служебная машина с мигающим оранжевым огнём.
— Если вы хотите написать на меня докладную, — сказала Ника, не выдержав тишины, — пишите. Я не буду оправдываться.
— Заметно.
— Что заметно?
— Что вы не умеете оправдываться. Вы сразу нападаете.
Она сжала зубы.
— Я не нападаю.
— Сейчас — да.
Ника отвернулась к окну.
— Извините.
Данил молчал.
Она ждала официальных слов. Про нарушение. Про испытательный срок. Про то, что аэропорт — не место для её личных драм. Про то, что таких, как она, здесь много и все думают, что особенные.
Но он сказал другое:
— У вас дома что-то случилось?
Ника резко посмотрела на него.
— Это не относится к работе.
— Относится, если вы сейчас пойдёте в зал в таком состоянии.
— Я справлюсь.
— Нет.
Одно короткое слово.
Без злости. Без сомнения.
Ника вдруг почувствовала, как к горлу подступает ком. Не от обиды даже. От усталости.
— У меня нет выбора, — сказала она тихо.
Данил посмотрел на неё внимательнее.
— Вы всегда так говорите?
— Как?
— Так, будто отсутствие выбора даёт право не думать о последствиях.
Она усмехнулась.
— А вы всегда разговариваете с людьми как с пунктами инструкции?
— Не со всеми.
— Мне повезло?
— Пока нет.
Ника неожиданно для себя почти улыбнулась.
На секунду между ними исчезла служебная стена. Совсем ненадолго. Но исчезла.
Данил достал из внутреннего кармана сложенный лист.
— Ваши документы проверяли перед допуском?
— Конечно.
— Кто вас рекомендовал?
— Никто. Я прошла собеседование.
— Вы уверены?
Ника нахмурилась.
— Что значит — уверена?
Он протянул ей лист.
— Ваша анкета попала в службу не через общий поток. На ней стоит внутренняя пометка.
Ника взяла бумагу.
Внизу, рядом с её фамилией, была короткая строка, напечатанная мелким шрифтом:
“Кандидат согласован по запросу архива. Связана с делом 17-С.”
Ника прочитала один раз.
Потом второй.
— Что это значит?
Данил смотрел не на бумагу, а на неё.
— Я надеялся, что вы знаете.
— Я впервые это вижу.
Он помолчал.
— Тогда советую вам сегодня не делать резких движений.
— Почему?
Данил забрал лист и аккуратно сложил его обратно.
— Потому что вас взяли сюда не просто на работу, Орлова.
За стеклом взревел двигатель самолёта.
Ника почувствовала, как по спине прошёл холод.
— А зачем?
Данил ответил не сразу.
И от этой паузы стало хуже, чем от любых слов.
— Это я и хочу понять.
Читайте также:
Спасибо, что дочитали главу до конца.
Если история вас зацепила — поставьте лайк, подпишитесь на канал и напишите в комментариях, как вы думаете, что будет дальше. Ваши отклики помогают истории продолжаться.
Продолжение следует…