— Ты хоть понимаешь, что это подлог? Настоящее преступление! Ты, моя дочь, отличница, будущий врач... и ты идешь на такое? Она прибежала ко мне на рынок, запыхалась вся: «Оксаночка, твоя-то в очереди к терапевту стоит, бледная как мел, еле дышит!». Я ей не поверила! Сказала, что ты дома спишь, что у вас в вузе трубы прорвало, каникулы внеплановые... А ты в это время сидела в кабинете и врала в лицо старому врачу?
***
Голос Оксаны сорвался на высокой ноте, и она вцепилась в край кухонного стола так сильно, что костяшки пальцев побелели. Кира, сидевшая напротив, даже не подняла головы. Она методично обдирала край заусенца на большом пальце, глядя куда-то в район сахарницы.
— Мам, не начинай, — тихо, почти безжизненно ответила она. — Я просто не могу больше. Физически не могу.
— Что значит «не можешь»? — Оксана швырнула на стол пачку измятых листков, которые еще десять минут назад прятались на самом дне дочерней сумки. — Анализы, направления, тесты на аллергены... Я чуть с ума не сошла, когда это увидела! Я думала, ты умираешь! У меня перед глазами вся жизнь пронеслась, я уже представляла, как мы по онкоцентрам ездим! А ты, оказывается, здорова как бык?
— Здорова, — подтвердила Кира, наконец подняв глаза. — Если не считать того, что я задыхаюсь каждый раз, когда подхожу к дверям университета.
— Валя видела тебя у поликлиники! — Оксана проигнорировала ее слова, продолжая распаляться. — А ты всем врала!
— Я не совсем врала, — глухо отозвалась дочь. — Я просто... преувеличивала симптомы. Загуглила, как ведут себя астматики. Как нужно дышать в эту трубку, чтобы показатели были плохими. Это не так уж сложно, если знать физиологию.
— Ты решила подделать астму, чтобы получить академический отпуск? Кира, ты в своем ли ты уме? Это же клеймо на всю жизнь!
— Какое клеймо, мама? Это просто справка. Полгода тишины. Мне нужен этот отпуск. Любой ценой.
— Но не ценой же чести! — Оксана опустилась на стул, чувствуя, как у нее самой начинает кружиться голова. — Мы столько сил вложили в твое поступление... Весь город только и говорит о том, какая ты умница. А теперь что? Если в институте узнают, что ты симулянтка, тебя вышвырнут с позором.
— Пусть вышвыривают, — безразлично бросила Кира и отвернулась к окну.
Все началось три дня назад, когда жизнь Оксаны еще казалась ей идеально выстроенным механизмом, предметом гордости и даже тихой зависти соседей. Она как раз закончила развешивать белье во дворе, наслаждаясь редким теплым солнцем их маленького городка. В воздухе пахло сухой травой и яблоками, жизнь текла размеренно и понятно. Именно в этот момент у калитки звякнул засов.
Оксана обернулась, ожидая увидеть соседку, зашедшую за солью или последними новостями, но на пороге стояла Кира. С большой дорожной сумкой, в расстегнутом пальто и с каким-то странным, отсутствующим выражением лица.
— Доченька? — Оксана выронила прищепку в таз. — Ты почему здесь? Еще же только середина октября, до сессии далеко. Что-то случилось? Сердце зашлось в нехорошем ритме.
Кира тяжело вздохнула и поставила тяжелую сумку прямо в дорожную пыль, даже не позаботившись о том, что светлая кожа может испачкаться.
— Трубы, мам.
— Какие трубы? — не поняла Оксана, подходя ближе и суетливо обтирая руки о фартук. Она заглядывала дочери в лицо, ища признаки болезни или какой-то беды, которая могла сорвать студентку с места.
— В главном корпусе университета. Там какая-то серьезная авария, залило несколько этажей, проводку замкнуло, чуть пожар не начался. Нас всех распустили на внеплановые каникулы, пока не починят. Сказали, минимум на две недели, а то и дольше.
Оксана прижала руки к груди, чувствуя, как от сердца отлегает тяжелый, холодный камень.
— Ох, напугала ты меня, господи! Я уж думала, исключили тебя или, не дай бог, с парнем каким связалась нехорошим. Ну, проходи, проходи скорее в дом! Я как раз пирог с капустой ставить собиралась. Голодная, небось? В вашей столовой небось одни сосиски в тесте?
— Не очень, — ответила Кира, заходя в прохладные сени. — Я просто хочу поспать. Очень сильно хочу поспать, мам. Ты даже не представляешь как.
Первые два дня Оксана не могла нарадоваться на внезапный визит. Дочь была дома, в своей старой комнате, где на полках все еще стояли школьные грамоты и плюшевые медведи. Правда, Кира вела себя непривычно: почти не выходила из спальни, на любые вопросы об учебе, профессорах или новых друзьях отвечала односложно, а телефон постоянно держала экраном вниз, словно боялась, что мать увидит какое-то уведомление. Но Оксана, ослепленная материнской любовью и гордостью, списывала это на тяжелую учебу в престижном медицинском — она всегда знала, что на врача учиться сложнее всего, это же колоссальная нагрузка.
Идиллия рухнула в четверг утром. Оксана отправилась на местный рынок за свежим творогом — хотела порадовать дочь любимыми сырниками. Именно там ее и перехватила Валентина. Валя была из тех женщин, которые знают всё о каждом жителе городка еще до того, как событие произойдет.
— Оксан! Погоди, стой! — Валентина бесцеремонно схватила ее за локоть прямо у прилавка. — Твоя-то Кирка как? Получше ей стало? А то я вчера прямо расстроилась, как ее увидела.
Оксана недоуменно нахмурилась, поправляя сумку на плече.
— В смысле — получше? Кира дома, отдыхает. У них в институте каникулы из-за ремонта. Мы вот за творогом пришли.
Валентина подозрительно прищурилась, ее маленькие глазки заблестели от предвкушения сенсации.
— Какие каникулы, дорогая? Ты мне зубы-то не заговаривай. Я вчера свою внучку в нашу поликлинику водила, к стоматологу. И вижу — Кира твоя стоит. В очереди к дежурному терапевту, к Геннадию Петровичу. Хмурая такая, вся в шарф замоталась по самые глаза. Я ей: «Кирочка!», а она будто и не слышит, носом в стену уткнулась и в кабинет юркнула, как мышка.
Оксана почувствовала, как внутри шевельнулось нехорошее, липкое предчувствие, но виду не подала.
— Ты, верно, обозналась, Валь. Мало ли в городе похожих девчонок? Сейчас все в одинаковых куртках ходят. Моя Кира дома была, я ей еще обед разогревала.
— Да как я твою Киру не узнаю? — обиделась Валентина, поджимая губы. — Я ее с пеленок знаю, она у меня на глазах выросла. Она это была, точно тебе говорю. И вид у нее был... ну, знаешь, такой характерный. Бледненькая, за живот держится, глаза на мокром месте. Уж не в положении ли наша отличница? Сейчас девки шустрые, в городе-то, без материнского пригляда... Сама понимаешь, Оксан, дело молодое.
— Замолчи, Валя! — резко, даже грубо оборвала ее Оксана. — Моя дочь не такая. Она делом занята, она будущий хирург, а не по подворотням шастает. Наверное, просто за витаминами зашла или справку какую для бассейна брала. Наша поликлиника к дому ближе, вот и заскочила.
— Ну-ну, — протянула соседка, явно не поверив ни единому слову. — Справки для бассейна в другом крыле выдают, в доврачебном. А там, у Геннадия Петровича — прием по жалобам. Ты присмотрись, Оксан. Присмотрись внимательнее. Материнское сердце оно ведь обманчиво бывает.
Домой Оксана шла, не чуя под собой ног. Продукты казались неподъемными, хотя в сумке было всего полкило творога. В голове роились самые черные мысли. Беременность? Но Кира никогда не давала даже малейшего повода для таких подозрений. Она всегда была серьезной, даже немного суровой в вопросах личной жизни. Книги, конспекты, практика в больнице — вот и весь ее мир. Но зачем тогда ей врать про трубы и аварию? Зачем тайно ходить в местную больницу, если она должна лечиться в ведомственной поликлинике университета в областном центре?
Войдя в дом, Оксана услышала шум воды в ванной — Кира умывалась. В доме пахло уютом и чистотой, но этот запах больше не успокаивал. Сердце матери колотилось как сумасшедшее. Она прошла в комнату дочери и замерла перед ее сумкой, брошенной на кресле. Оксана никогда не позволяла себе проверять чужие вещи, считая это верхом неприличия, но сейчас страх и неопределенность оказались сильнее принципов.
Руки дрожали, когда она расстегивала молнию. Сверху лежал толстый учебник по патологической анатомии с закладками, блокнот с какими-то формулами, косметичка. Оксана запустила руку глубже, под подкладку внутреннего кармана, и пальцы наткнулись на плотный бумажный конверт.
Внутри были бланки. Много бланков с печатями их местной поликлиники. Результаты анализов крови, мочи, какие-то сложные графики дыхательных тестов и — самое страшное — направления на обследование по поводу серьезной патологии.
— Что это за дрянь? — прошептала Оксана, когда дверь ванной открылась и Кира вошла в комнату, вытирая лицо полотенцем.
Девушка замерла на пороге. Ее взгляд упал на бумаги в руках матери, и на мгновение в ее глазах мелькнул первобытный испуг, который тут же сменился глухой, холодной защитной реакцией.
— Зачем ты рылась в моих вещах? — ледяным тоном спросила Кира, не двигаясь с места.
— Я рылась? — Оксана вскочила, чувствуя, как гнев волной ударяет в голову. — Моя дочь врет мне в глаза, придумывает сказки про какие-то аварии, тайно бегает по врачам, а я не имею права знать, что происходит? Кира, что это за анализы? Ты смертельно больна? Отвечай мне немедленно! Если у тебя что-то серьезное, мы должны ехать в область, к нормальным специалистам, а не к нашему Геннадию Петровичу, который очки по десять минут ищет!
Кира медленно прошла к кровати и села на край, плотно кутаясь в махровый халат, словно он мог защитить ее от этого разговора.
— Я не больна, мама. Физически — нет. Мои легкие чисты, как у младенца.
— Тогда что это? — Оксана потрясла бумагами перед ее лицом. — Тут черным по белому написано: «подозрение на бронхиальную астму». Ты когда-нибудь кашляла? Ты когда-нибудь задыхалась? У нас в роду ни у кого не было аллергии, даже на пыльцу! Почему ты ходишь к нашему врачу, скрываясь ото всех?
— Потому что здесь меня никто не знает как «лучшую студентку курса», — тихо и отчетливо ответила Кира. — В университетской клинике врачи сразу поймут, что я симулирую. Они меня в лицо знают, они моих преподавателей знают. А наш старенький Геннадий Петрович... он верит всему. Я просто прихожу, жалуюсь на приступы по ночам, имитирую хрипы. Я почитала медицинские форумы, выучила, как нужно подделать симптоматику. Это оказалось на удивление просто.
Оксана почувствовала, как комната начинает медленно вращаться. Она опустилась на стул напротив дочери, всё еще сжимая в руках эти проклятые бумажки.
— Симулируешь? Господи... Но зачем? Зачем тебе справка о болезни, которой у тебя нет? Ты хоть понимаешь, какой это позор?
— Чтобы получить академ, — Кира посмотрела на мать в упор, и в этом взгляде было столько горечи, что Оксана невольно отпрянула. — Я не могу больше там находиться. Я ненавижу этот вуз, я ненавижу эти белые коридоры, я ненавижу запах хлорки и формалина. Я ненавижу этих вечно недовольных профессоров, которые смотрят на нас как на подопытных крыс. Я просто хочу, чтобы всё остановилось. Хотя бы на время.
— Ненавидеть учебу — это нормально! — в отчаянии воскликнула Оксана. — Всем трудно, Кира! Ты думаешь, мне на почте легко? Ты думаешь, твоему отцу на заводе в три смены было весело? Мы на двух работах вкалывали, копейку к копейке складывали, чтобы ты в этом вузе училась. Это же престижно! Это твое будущее! Ты будешь врачом, тебя в городе по имени-отчеству величать будут, ты людей спасать начнешь...
— Я не хочу спасать людей, мама. Я хочу, чтобы меня оставили в покое.
— Но ты же отличница! У тебя такие успехи! Все преподаватели тебя хвалят...
— Да, я отличница. Потому что я зазубриваю всё до тошноты, чтобы ты могла перед Валей и остальными соседками хвастаться моими оценками. Каждый раз, когда я захожу в анатомичку, у меня начинается настоящая паническая атака. Мне кажется, стены на меня падают, мне нечем дышать. Но разве тебе это объяснишь? Ты бы сказала: «Потерпи, доченька, все терпят, и ты привыкнешь». Вот я и решила... если я буду официально больна, у тебя не будет аргументов. С болезнью не поспоришь.
— Ты решила стать мошенницей? — Оксана не могла поверить своим ушам. — Ты решила обмануть всех вокруг? Кира, это же подсудное дело! Если Геннадий Петрович поймет, что ты его обманула, он сообщит в университет. Тебя не просто в отпуск отправят, тебя вышвырнут с таким скандалом, что ты ни в один вуз страны потом не поступишь! И никакая мнимая астма тебя не спасет!
— А мне плевать, — Кира вдруг сорвалась на крик, и ее лицо мгновенно покраснело. — Плевать, понимаешь? Ты за эти десять минут ни разу не спросила, как я себя чувствую на самом деле. Тебя волнует только «престиж» и «что люди скажут». «Ой, а что подумает Валентина? А что скажет тетя Люба из третьего подъезда?». А то, что я по ночам в общежитии в подушку выла от того, как мне тошно от этих учебников — это тебя не касается?
— Не смей так со мной разговаривать! — Оксана с силой ударила ладонью по столу. — Я желаю тебе только добра! Мы всю жизнь строили твое будущее по кирпичику, отказывали себе во всем, чтобы у тебя был старт, которого не было у нас. И ты сейчас хочешь всё это пустить под откос из-за какой-то «усталости»? И таким грязным, подлым способом? Врать врачу, подделывать анализы... Где твоя совесть, Кира?
— Моя совесть там же, где и мое желание учиться на медика — в морге, — огрызнулась дочь. — Я заберу это заключение завтра. И я привезу его в деканат. И мне дадут этот год. Я буду сидеть здесь, в этой комнате, и просто молчать.
Оксана смотрела на свою дочь и не узнавала ее. Куда делась та послушная девочка, которая всегда советовалась с матерью по любому пустяку? Перед ней сидела чужая, озлобленная женщина, готовая разрушить свою карьеру ради сомнительной возможности сбежать от ответственности.
— Ты не сделаешь этого, — твердо сказала Оксана, стараясь придать голосу стальные нотки, хотя внутри всё дрожало. — Завтра же утром ты пойдешь к Геннадию Петровичу и скажешь, что тебе стало лучше. Что это была какая-то временная реакция, ошибка. Ты заберешь заявление и вернешься в университет.
— Нет. Я этого не сделаю.
— Кира, я не шучу! Я сама пойду к нему, если понадобится! Я расскажу ему, что ты всё это время была здорова и просто разыгрывала спектакль!
Кира медленно встала с кровати. Она была выше матери, и сейчас, в этом полумраке комнаты, ее фигура казалась угрожающей.
— Если ты это сделаешь, мама... Если ты пойдешь к врачу или позвонишь в деканат... — Она сделала паузу, глядя Оксане прямо в глаза. — То я просто уйду. Совсем. Я уеду в город, сменю номер и ты меня больше никогда не увидишь. Никакого диплома, никакой работы врачом, никакой дочери у тебя больше не будет. Выбирай.
В кухне повисла тяжелая, удушливая тишина. Слышно было, как на стене тикают старые часы с кукушкой, как за окном проехала машина, обдав забор облаком пыли. Оксана чувствовала, как мир, такой понятный и уютный, рушится, превращаясь в груду обломков.
— Ты меня шантажируешь? — шепотом спросила она, не веря в происходящее. — Свою собственную мать?
— Я просто хочу жить своей жизнью, а не твоими мечтами, — так же тихо ответила Кира. — Завтра у меня последний прием. И я получу эту справку. Подумай об этом ночью.
Кира развернулась и вышла из комнаты, плотно закрыв за собой дверь. Оксана осталась сидеть в темноте, сжимая в руках фальшивые направления на анализы. Запах капустного пирога, который она так и не поставила в духовку, казался ей теперь невыносимо горьким. Она понимала одно: ее идеальная дочь исчезла, а вместо нее в доме поселился чужой человек, готовый на всё ради своей странной и пугающей цели. И самое страшное было в том, что Оксана не знала, как поступить — спасать будущее дочери или их отношения, которые теперь висели на волоске.
***
— Это вы Оксана Викторовна? Мать Киры? — Голос в трубке был сухим, казенным и каким-то пугающе бесстрастным.
— Да, это я. А кто это? Что-то с Кирой? — Оксана прижала телефон к уху, чувствуя, как внутри всё сжимается от дурного предчувствия.
— Вас беспокоит старший следователь из областного управления, капитан Соколов. Оксана Викторовна, ваша дочь сейчас дома?
— Да... дома. Она спит. А что случилось? Какой следователь? Вы меня пугаете!
— Случилось вот что. Поступило заявление от гражданки Стеллы Ковалевой. Ваша дочь подозревается в краже дорогостоящего профессионального фотоаппарата. Техника была найдена сегодня утром при обыске в вещах Киры в студенческом общежитии. Нам нужно, чтобы вы незамедлительно явились с дочерью в управление для дачи показаний.
Оксана почувствовала, как земля уходит из-под ног. Она опустилась прямо на пол в прихожей, не в силах удержаться на дрожащих ногах.
— Кража? Это... этого не может быть. Моя Кира... она бы никогда... Это какая-то ошибка!
— Это мы и будем выяснять, — отрезал следователь. — Ждем вас через три часа. И еще один момент, Оксана Викторовна. По моим данным, ваша дочь должна быть на занятиях. Почему она дома?
— В университете авария... трубы прорвало... — пробормотала Оксана, чувствуя, как эта ложь, сказанная Кирой, теперь жжет ей горло.
— Никакой аварии в университете нет, — холодно произнес Соколов. — Я только что общался с деканатом. Занятия идут в штатном режиме. Ваша дочь прогуливает. Жду вас.
Оксана нажала отбой и долго смотрела на экран телефона. Тишина в доме стала невыносимой, давящей. Значит, ложь с самого начала. Никаких труб. Никаких внеплановых каникул. Только ложь про болезнь, ложь про учебу, а теперь — кража.
Она резко встала и направилась в комнату дочери. Кира спала, отвернувшись к стене, натянув одеяло до самых ушей. Оксана сорвала его одним движением.
— Вставай! — выкрикнула она. — Вставай немедленно, воровка!
Кира вскочила, испуганно хлопая глазами.
— Мам? Ты чего? Что случилось?
— Что случилось? — Оксана едва сдерживала слезы. — Мне сейчас звонил следователь! На тебя написали заявление! В твоей тумбочке в общежитии нашли чужой фотоаппарат! Какая-то Стелла утверждает, что ты его украла!
Лицо Киры мгновенно стало мертвенно-бледным.
— Стелла? — прошептала она. — Но я... я не брала. Мам, клянусь, я ничего не брала!
— Ты мне уже клялась! — Оксана наступала на нее, размахивая руками. — Ты клялась, что в вузе трубы прорвало! А я только что узнала, что занятий никто не отменял! Ты врала мне про астму, ты врала про каникулы! Почему я должна верить тебе сейчас?
— Мама, послушай... — Кира попыталась схватить ее за руки, но Оксана оттолкнулась.
— Собирайся! Мы едем в город. К следователю. И если ты и сейчас начнешь что-то сочинять, я сама сдам тебя в полицию, слышишь? Собирайся!
Всю дорогу до областного центра они молчали. Кира смотрела в окно, по ее лицу то и дело пробегали тени, а Оксана крепко сжимала руль, стараясь не разрыдаться от обиды и непонимания. Как ее девочка, ее гордость, превратилась в это? Ложь наслаивалась на ложь, превращая их жизнь в какое-то грязное месиво.
В управлении пахло старой бумагой, дешевым табаком и безнадегой. Их провели в небольшой кабинет. За столом сидел крепкий мужчина в форме, а в углу, на стуле, буквально подпрыгивала от нетерпения яркая девушка с вызывающим макияжем.
— Ну вот и она! Приехала, крыса! — выкрикнула девушка, едва Кира переступила порог.
— Стелла, успокойтесь, — осадил ее следователь Соколов. — Садитесь, Оксана Викторовна. Кира, присаживайся.
— Какое «успокойтесь»? — Стелла вскочила, ее голос звенел от ярости. — Эта тихоня вынесла из моей комнаты камеру, которая стоит как ее почка! Мы нашли ее в ее сумке, засунутую под кроссовки! Ты думала, я не замечу, да? Думала, ты самая умная, медицинское светило недоделанное?
— Я не брала твой фотоаппарат, — тихо сказала Кира, глядя в пол.
— А как он там оказался? Сам приполз? — Стелла подскочила к Кире, и Оксана невольно загородила дочь плечом.
— Стелла, сядьте на место! — рявкнул следователь. — Это официальный допрос, а не базар. Оксана Викторовна, ситуация следующая. Гражданка Ковалева обнаружила пропажу техники вчера вечером. Сегодня утром комендант общежития в присутствии понятых провела осмотр комнаты. Камера была обнаружена в личных вещах Киры. Кира, как ты это объяснишь?
Кира подняла голову. В ее глазах не было страха, только какая-то бесконечная усталость.
— Я не знаю, как он там оказался. Меня не было в общежитии последние три дня. Я уехала домой еще в понедельник утром.
— Врешь! — Стелла снова вскрикнула. — Ты была там! Я видела, как ты терлась у моей двери!
— Стелла, прекратите, — Соколов посмотрел на Киру. — Ты утверждаешь, что в момент кражи была в другом городе?
— Да. Я была дома с мамой.
Оксана замерла. Она вспомнила, как Кира приехала. Это было в понедельник. Но была ли она дома всё время?
— Оксана Викторовна, подтверждаете? — следователь перевел взгляд на мать.
Оксана набрала в легкие воздуха. Ей хотелось крикнуть «да», но перед глазами стояла пачка фальшивых анализов.
— Она приехала в понедельник днем, — медленно произнесла Оксана. — Но во вторник... во вторник она уходила. И в среду тоже. Я думала, она к врачу ходит... или гуляет.
— Вот! — Стелла торжествующе ткнула пальцем в сторону Киры. — Она могла вернуться в город, украсть и приехать обратно! Тут всего два часа на автобусе!
— Я не возвращалась, — голос Киры дрогнул. — Мам, скажи им...
— А как я скажу, Кира? — Оксана повернулась к дочери, и в ее голосе прорезалась вся накопленная боль. — Ты мне врала три дня подряд! Ты сказала, что занятий нет, а они есть! Ты сказала, что больна, а ты симулировала! Как я могу теперь за тебя поручиться? Откуда я знаю, куда ты уезжала на самом деле?
— Ой, посмотрите на это! — Стелла театрально всплеснула руками. — Даже родная мать ей не верит! Слышишь, воровка? Тебе не отмазаться. Я добьюсь, чтобы тебя посадили. Я хочу видеть, как тебя отчисляют, как ты со своими справками липовыми идешь дворы подметать! Ты мне всегда не нравилась, такая вся из себя правильная, зубрилка... А сама — обычная воровка!
— Так, — Соколов постучал ручкой по столу. — Хватит лирики. Кира, ты утверждаешь, что всё время находилась в своем городе. Кто-то, кроме матери, может это подтвердить? Конкретно — вчерашний день, с пяти до восьми вечера. Именно в этот промежуток произошла кража.
Кира задумалась.
— Вчера... Вчера я была у бабушки. Она живет на другом конце города. Я помогала ей на огороде, потом мы чай пили.
— Ваша мать? — следователь посмотрел на Оксану.
— Да, моя мама. Анна Петровна.
— Мы свяжемся с ней. Стелла, у вас есть свидетели, что Кира была в общежитии в это время?
— Конечно! — Стелла задрала подбородок. — Девчонки из блока видели какую-то тень в коридоре! И вообще, камера у нее в сумке! Какие еще нужны доказательства? Она ее украла, чтобы продать, потому что ей вечно на шмотки денег не хватает!
— Это неправда, — Кира заговорила громче, и в ее голосе впервые прорезалась злость. — Мне не нужны твои вещи, Стелла. У тебя никогда не было ничего, чему я могла бы позавидовать. Кроме твоей способности врать и не краснеть.
— Ах ты... — Стелла дернулась вперед, но Соколов преградил ей путь.
— Тихо! Обе! Оксана Викторовна, выйдете в коридор на пару минут. И вы, Стелла, тоже. Мне нужно поговорить с Кирой наедине.
Оксана вышла в коридор, чувствуя себя так, словно ее выпотрошили. Стелла встала у окна, нервно крутя на пальце кольцо и что-то печатая в телефоне. Она буквально вибрировала от злости.
— Что, мамаша, вырастили дочурку? — Стелла окинула Оксану презрительным взглядом. — Всё такие правильные, прямо святые. А в тихом омуте, знаете ли...
— Моя дочь не воровка, — глухо ответила Оксана, хотя уверенности в ее голосе было мало.
— Да неужели? А почему тогда она прогуливает вуз и врет вам? У нее там, в городе, сомнительных знакомств выше крыши. Она связалась с какими-то придурками, ей деньги нужны. Она у меня камеру два месяца выпрашивала «посмотреть», а потом просто взяла и сперла.
Оксана молчала. Она не знала, кто такая Стелла, но ее агрессия была какой-то чрезмерной, почти болезненной. Казалось, ей не столько жаль камеру, сколько хочется уничтожить Киру как личность.
Через десять минут дверь открылась. Соколов пригласил их обратно. На столе лежал протокол.
— Итак, — следователь посмотрел на присутствующих. — Я связался с Анной Петровной. А также с ее соседками по участку — Тамарой Ивановной и Верой Сергеевной.
Стелла замерла. Оксана подалась вперед.
— И что? — не выдержала мать.
— Анна Петровна подтвердила, что внучка была у нее с трех часов дня до позднего вечера. Соседки подтвердили то же самое: они видели Киру через забор, разговаривали с ней, она помогала им перетащить ящики с яблоками около шести вечера. Более того, Кира попала на камеру видеонаблюдения местного магазина «Продукты» в вашем городе в девятнадцать сорок пять. Она покупала бабушке кефир.
В кабинете воцарилась тишина. Кира облегченно выдохнула и закрыла глаза.
— Это невозможно! — взвизгнула Стелла. — Это какая-то подстава! Они все врут! Эти бабки старые — они же заодно! Это... это мафия какая-то!
— Стелла, успокойтесь, — Соколов посмотрел на нее очень внимательно, и в его взгляде появилось что-то новое. — Факты говорят о том, что Кира физически не могла находиться в общежитии в момент кражи. Два часа дороги в одну сторону, плюс время на саму кражу... Алиби железное.
— Значит, она наняла кого-то! — Стелла не унималась, ее лицо пошло красными пятнами. — Она подговорила кого-то подбросить камеру... Нет, украсть и передать ей!
— Стелла, послушайте меня внимательно, — следователь медленно встал. — Камера была найдена в вещах Киры, к которым у вас, как у сокурсницы и соседки по блоку, был свободный доступ. Киры в городе не было три дня. Дверь в ее комнату, как выяснилось, закрывается на довольно простой замок. Вы ведете себя крайне эмоционально. У меня возникает вопрос: а не хотите ли вы нам рассказать, как именно техника оказалась в сумке девушки, которой не было в городе?
Стелла на мгновение осеклась, ее глаза забегали.
— Вы что... вы меня подозреваете? Я потерпевшая! У меня вещь украли!
— Вещь нашлась. И нашлась она слишком удачно, прямо к вашему приходу с комендантом. Кира, у тебя есть ключи от комнаты Стеллы?
— Нет, — ответила Кира. — Мы даже не подруги. Мы просто учимся вместе.
— А у Стеллы есть доступ в твою комнату?
— Думаю, да. Ключи от всех комнат блока лежат на общей вахте, и комендант иногда оставляет их без присмотра.
Стелла громко фыркнула, но ее запал явно поутих. Она схватила свою сумочку и направилась к выходу.
— Это издевательство! Я буду жаловаться! Вы покрываете преступницу!
— Жалуйтесь куда угодно, — спокойно ответил Соколов. — Но пока что я закрываю дело в отношении Киры за отсутствием состава преступления. А вот с вами, Стелла, мы еще пообщаемся на предмет заведомо ложного доноса, если выяснится, что камеру в сумку положили вы.
Когда Стелла, громко хлопнув дверью, выскочила из кабинета, Оксана почувствовала, как по ее телу разливается слабость. Она посмотрела на дочь. Кира сидела всё так же неподвижно.
— Можете идти, — сказал следователь, собирая бумаги. — Но вы, Оксана Викторовна, присмотритесь к дочери. Кражи, может, и не было, но вот ложь про университет — это факт. В деканате очень недовольны ее отсутствием. Еще пару дней — и вопрос об отчислении встанет уже всерьез, без всяких доносов.
— Спасибо, товарищ капитан, — прошептала Оксана.
Они вышли на улицу. Город шумел, люди куда-то спешили, а Оксана чувствовала себя так, будто ее только что протащили через мясорубку. Она остановилась у машины и повернулась к Кире.
— Ну? И что ты теперь скажешь? Тебя чуть в тюрьму не посадили! Ты понимаешь, что эта Стелла тебя ненавидит? Что происходит, Кира? Почему ты мне врешь? Почему ты не в университете?
Кира подняла на нее глаза, и в них снова была та самая ледяная пустота.
— Теперь ты видишь, мам?
— Что я должна видеть? — взорвалась Оксана. — Что тебя обвиняют в воровстве?
— Ты видишь, как они ко мне относятся! — Кира сорвалась на крик прямо посреди тротуара. — Стелла, остальные... Они ненавидят меня, потому что я «лучшая»! Потому что я должна быть идеальной! Эта камера... она специально ее подбросила, чтобы меня уничтожить. И ты! Ты была там, в кабинете, и ты ей верила! Ты верила ей больше, чем мне! Ты готова была признать, что я воровка, только потому, что я соврала про чертовы трубы!
— Кира, но ты же соврала! — Оксана схватила ее за плечи. — Как я могу верить человеку, который врет в глаза? Ты обманула меня с учебой, ты обманула меня с болезнью! Ты создала мир из лжи, а теперь обижаешься, что в этом мире тебе не верят?
— Я врала, чтобы спастись! — Кира вырвалась. — Чтобы не сойти с ума в этом гадюшнике, который ты называешь «престижным вузом»! Там нет друзей, мам. Там есть такие, как Стелла, которые подставят тебя при первой возможности. И есть преподаватели, которым плевать, жива ты или нет, лишь бы ты знала латынь. Я не вернусь туда. Слышишь? Никогда!
— Ты вернешься, — голос Оксаны стал тихим и страшным. — Ты вернешься и закончишь этот семестр. Потому что я не позволю тебе разрушить свою жизнь из-за капризов и ссор с какими-то девицами. Завтра мы едем в деканат. Будешь извиняться, будешь отрабатывать пропуски.
— Нет.
— Кира, я сказала — поедешь!
— Я получила справку, — Кира вытащила из кармана сложенный листок. — Сегодня утром, пока ты была на рынке. Геннадий Петрович подписал заключение. У меня подозрение на астму. С рекомендацией академического отпуска.
Оксана выхватила бумажку и разорвала ее на мелкие клочки, которые тут же подхватил осенний ветер.
— Эта бумажка — такая же ложь, как и всё остальное! Ты никуда не пойдешь, кроме университета. Садись в машину.
Кира посмотрела на обрывки справки, летящие по асфальту, потом на мать. Ее лицо стало совершенно спокойным, и от этого спокойствия Оксане стало по-настоящему страшно.
— Хорошо, — тихо сказала Кира. — Я сяду в машину. Но помни, мама: ты сама это выбрала. Ты хочешь диплом, а не дочь. Ты его получишь.
Они сели в автомобиль. Мотор заурчал, и они двинулись в сторону дома, увозя с собой тяжелую, как могильная плита, тишину. Оксана смотрела на дорогу, а в голове у нее набатом звучали слова следователя: «Присмотритесь к дочери». Но что толку было присматриваться, если она уже не понимала, кто эта девушка, сидящая на соседнем сиденье? Врач? Воровка? Симулянтка? Или просто глубоко несчастный ребенок, которого она, Оксана, загнала в угол своей любовью?
— Мы заедем к бабушке, — сказала Оксана, пытаясь разрядить обстановку. — Надо поблагодарить ее. Если бы не она и соседки...
— Не надо, — прервала ее Кира. — Бабушка знает правду.
— Какую правду? — Оксана резко притормозила у светофора.
— Правду о том, почему я здесь. Она единственная, кто меня выслушал, не обвиняя. Она знает, что я не крала камеру. И она знает, что я больше не могу учиться на врача. Она дала мне денег на первое время, если ты меня выгонишь.
Оксана почувствовала, как в груди разливается холодная ярость. Значит, и мать ее, Анна Петровна, в заговоре? Все вокруг знали, все понимали, и только она, Оксана, оставалась в дураках, пытаясь сохранить то, чего уже давно не существовало.
— Значит, вы всё решили за моей спиной? — Оксана до боли сжала руль. — Родная мать против меня?
— Никто не против тебя, мама. Все просто хотят, чтобы я жила. А ты хочешь, чтобы я функционировала как идеальный механизм.
— Замолчи! — крикнула Оксана. — Просто замолчи!
Остаток пути они провели в гробовом молчании. Оксана знала одно: она не сдастся. Она заставит Киру быть человеком. Даже если для этого придется сломать ее волю до конца.