Платон Пантелеймонович Похотливый восседал в «Элегии» с видом человека, лично ответственного за вращение земной оси. Его мизинец был отставлен в сторону с такой решительностью, словно указывал путь заблудшему человечеству. В голове его, устланной коврами неоконченных высших образований, происходила важная ревизия: Платон Пантелеймонович сопоставлял теорию струн с несовершенством муниципальных законов.
– Все сущее – лишь зыбкий мираж, – декларировал он, водружая пенсне на переносицу с грацией монарха. – Мы блуждаем в сумерках сознания, принимая пар из кофемашины за дыхание божества.
Погода за окном не способствовала оптимизму. Небо, затянутое серым, как застиранная ветошь, полотном, давило на Санкт-Петербург. Платон Пантелеймонович философски рассудил, что низкое давление и сырость – это неизбежная плата материи за попытку притвориться живой.
И тут произошло событие, перевернувшее порядок вещей: молодая официантка, проходя мимо, случайно задела подносом край стола. Клубничное пирожное качнулось, и капля розового крема упала прямо на раскрытый том Канта, на главу о «вещи в себе».
Платон Пантелеймонович замер. В его голове что-то щелкнуло, как затвор старого ружья.
– Видите? – обратился он к пустому стулу напротив, и его голос внезапно обрел маслянистую густоту. – Вот она, обсессия в ее чистом, дистиллированном виде. Вы спросите: при чем тут это липкое пятно? А я отвечу: это же символ! Навязчивость, мой милый друг, – это когда твой мозг превращается в заезженную пластинку, где игла застряла в одной-единственной борозде. Это психическая западня, где любая информация – будь то курс догикоина или открытие нового штамма вируса – перемалывается в одну и ту же вонючую муку.
Он подался вперед, и его пенсне сползло на кончик носа.
– Вот и я… я не могу смотреть на эту розовую слизь, не думая о том, как она напоминает губную помаду моей соседки с четвертого. А Валька, знаете ли, баба широкой души и такого же таза. И вот мы плавно переходим от Канта к тому, как эта стерва вчера нагибалась за ключами у почтовых ящиков. Вы видели эти складки на ее рейтузах? Это же не просто трикотаж, это геометрия порока!
Платон Пантелеймонович уже не шептал, он цедил слова сквозь зубы, и лоск эрудита сползал с него, как старая кожа с гадюки.
– Какая там политика, какой Ближний Восток? Весь мир – это одна большая потная подворотня. Вот тучи на небе – они же серые, как непростиранные панталоны этой самой Вальки. А дождь? Дождь – это просто природа пускает слюни, глядя на то, как девки в коротких юбках прыгают через лужи. Все в мире, слышите, все – от ядерного распада до прогноза погоды – ведет к одному: к тому, как Зинка из гастронома дышит на меня, когда взвешивает мне сосиски. И сосиски эти, к слову, тоже вызывают у меня вполне определенные, крайне неинтеллигентные ассоциации.
Он тяжело задышал, обводя кофейню мутным взором. Официантка испуганно попятилась. Платон Пантелеймонович, уже не скрываясь, почесал колено и сочно сплюнул в сторону декоративной пальмы.
– Обсессивность, деточка, это когда ты хочешь рассуждать о высоком, а в рот само лезет слово «ляжка». Вот и весь ваш Кант. Насри в его «вещь в себе», там все равно внутри только старая подвязка и запах дешевого одеколона. Да, я низок, я валяюсь в грязи своих мыслей, но это лишь потому, что сама Вселенная – это сточная канава, а вы все просто боитесь в этом признаться!
Он облокотился на стол, раздавливая остатки пирожного ладонью, и победно осклабился, обнажив желтоватые зубы. Мировая гармония была окончательно сведена к физиологии, а Истина – к грязному анекдоту, который он собирался рассказать самому себе по дороге домой.
Бонус: картинки с девушками
Подписывайтесь, уважаемые читатели. На нашем канале на Дзене вас ждут новые главы о приключениях эксцентричного Платона Похотливого.